Директор предложил ему и квартиру. Мой бывший друг согласился. Никогда прежде на предприятии не было заместителя директора, который с такой лабораторной тщательностью исследовал бы каждое минутное опоздание, а также долетающие до него разговоры. Под каждое свое отдельное исследование заместитель директора всегда подводит базу общего для всех принципа.
Снова повторяю — рассказ мой только на первый взгляд отклоняется от темы.
От центра до автостанции было дальше, чем от больницы до центра. Сын шел посередине, сослуживец матери — слева от него, я — справа. Я двигался между ним и улицей с ее машинами и шумом, сослуживец — между ним и витринами. Он возбужденно говорил, задевая локтем большие стекла, стучал по дверцам подвалов и отпрыгивал, когда они прогибались. Обращался он главным образом к сыну, лишь иногда ко мне. До автостанции я больше не смущал его вопросами.
Учился он, по его словам, в Будапеште, но не окончил, потом в Софии — тоже не окончил, женился, переехал сюда и понял, что в глубокой провинции не хватает людей для всякой «необычной» работы; что значит «необычной» — конечно, он имеет в виду не атомную физику, не науку, научной самодеятельности нигде в мире не существует, что бы там ни говорили, разве что мы позволяем разным чудакам находить в кружках отдушины для своих маний, хотя, по сути дела, это вредно и все равно их не успокаивает — они бродят ночами по улицам в пижамах и объясняют прохожим свои открытия, предаются разврату (стеснение перед женщинами у них исчезает), на службе делают глупости, ставят перед собой фантастические задачи и на другой день забывают о них, да, да, он знает не один и не два таких случая; необычная работа связана с искусством, и прежде всего с музыкой, мы не можем этого не видеть — огромная сеть, музыкальные школы, школы, школы по всей стране, тысячи родителей, сотни тысяч детей ждут с жадным нетерпением, ждут людей, знающих музыку, ему показалось, что мы сказали «поверхностно», мы этого не говорили, но мы наверняка так думаем, мы ведь из столицы, я крупный психиатр, он — сын такой матери, мы не чувствуем этой жажды, хотя, конечно, путь к серьезному проходит через поверхностное, он признаёт; но ему приятно наблюдать эти интуитивные процессы или, может быть, подсознательные, ведь я именно так назвал бы их — общественно-подсознательные; струя самого что ни на есть абстрактного среди прагматизма, рояль среди поросят, кур и картошки, эта невинная провинциальная гордость, это безвредное честолюбие; все они (сослуживец обвел рукой круг) чувствуют теперь, как сладко щекочет забавная игра в снобизм: «Моя уже — Баха…», «Мой — Бетховена…», самое легкое, конечно, но все-таки Бах, Бетховен, притягательная сила таких имен; и разве этот процесс, хотя и организованно-показушный в своей основе, в сущности, не полезен, массовый дилетантизм — да, рояль — побрякушки, Бах, Бетховен — побрякушки, но это его не пугает, он сам дилетант — он признается в этом и чувствует себя в такой атмосфере как рыба в воде, но, когда он приехал сюда, он уловил потребность… окончил в окружном центре курсы игры на рояле, скрипке и аккордеоне и все три инструмента преподает теперь в Доме культуры, собирается кончить курсы еще и по гитаре; кончил он также курсы руководителей самодеятельных ансамблей (в городе сейчас много ансамблей), а также санитарных инспекторов; по вечерам он играет в ресторане на пианино — простенький аккомпанемент оркестру; не кажется ли нам, что вся его деятельность подчинена благозвучию, ха-ха-ха, днем он инспектирует санитарное состояние ресторана, белые скатерти — благозвучие для глаз, чистота — благозвучие для тела, пища — более локальное благозвучие для… но не будем огрублять разговор, а вечером пианино, песни — благозвучие для души; он хорошо зарабатывает, ездит на музыкальные занятия и в ближние села, жена его говорит, что он как ветер, мчится то туда, то сюда, всегда занят, всегда спешит, даже изменить ей некогда — это так, для смеха.