Он задохнулся. Мы остановились.
— Что вы, что вы, — забормотал сослуживец, — это же прекрасно, это просто…
Я ничего не ответил. Сын взглянул на меня.
— Простите, — это звучало униженно, — простите меня, как я мог себе позволить, вы так много…
Я сказал ему, чтоб он успокоился. Он замолчал и стал озираться по сторонам. Мы были уже у самой автостанции. Он проронил совершенно механически, в то время как глаза его продолжали оглядывать здание:
— Я родился через несколько лет, после того как она окончила академию.
Второй раз за этот день я поймал себя на том, что смотрю вслед проходящей женщине; и снова спросил себя: «Неужели я все еще это допускаю?»
Мы остановились чуть в стороне от желтого здания. Желтый цвет тесно связан с психической неуравновешенностью. Я знаю это не только по своей врачебной практике, но и из наблюдений за местами, где формальные признаки напоминают о моем клиническом опыте; такими признаками были здесь снующие туда-сюда люди и то, как подчеркнуто небрежно они были одеты.
Сослуживец обещал привести свидетелей вчерашнего. Он зашел в зал ожидания, через минуту появился, махнул нам рукой и снова исчез. По его словам, он знал всех — шоферов, диспетчера. Он знал почти весь город.
Я посмотрел на часы. До смерти матери оставалось минимум два часа.
Сослуживец появился в дверях и направился к нам. Сын со страхом всматривался в здоровенного парня в шоферской форме, который шагал рядом с ним. Я наблюдал за грубоватым лицом шофера и прикидывал, дозреет ли он до того, чтобы от философской формулы: «Поступки, нравственная основа которых не выдерживает огласки, несправедливы» — устремиться к мысли, теряющейся в тех высотах, где земная нравственность сливается с космической: «Пусть царит справедливость, даже если миру суждено погибнуть»…
— Познакомьтесь, — торжественно произнес сослуживец. — Один из лучших водителей, человек, который всегда говорит точно.
(Немного странная манера представлять человека либо вообще была привычной для сослуживца, либо явилась импровизированной попыткой польстить ему для пользы дела.)
Шофер, однако же, смутился. Смущение его длилось недолго и было вызвано выражением лица сына — хоть и меняющимся каждое мгновение, ко неизменно несчастным. Шофер, видимо, спросил себя: не сделал ли я ему чего плохого? Когда, как? Почти мистическая абстракция, до которой с такой легкостью может дойти или тренированно-спекулятивный ум, склонный к зловещей иронии («И что уж такое я ему сделал, что он так выглядят…»), или крайне неподвижный мозг.
Растерявшись, шофер сделался приятнее. Я осознал свою ошибку — не следовало так убийственно нагружать его теми двумя формулами. Это не отвечало и моему пониманию постепенности. В чудовищно наивных историях, которые, как я предполагал, он рассказывает в компании (чаще услышанных, чем лично пережитых), наверняка содержался связанный и с его профессией современный элемент соединения несовместимостей, способный послужить началом. Вот как я представлял себе одну из них: «Американский ансамбль — кларнетисты, какое-то имя, старательно заученное, — «Майкл Дэвис» гастролирует на острове близ Австралии. Он приезжает на остров, чтобы показать аборигенам, как играют на кларнете, — разумеется, по их приглашению. Жители острова бедны и могут заплатить только сто долларов. Американцы благородны и соглашаются. Они играют, получают свою сотню, но, когда им уже пора уезжать, их шеф вдруг начинает склочничать и говорит островитянам: «Ну ладно, денег у вас нет, но продукты-то есть?» Бросает на землю багаж и заявляет, что ансамбль не уедет с острова, пока не получит бочонка сала. У них, дескать, в собственном самолете есть холодильник и т. д. Островитяне не знают, на что решиться: по уговору американцы все время пребывания на острове едят «от пуза», только за напитки платят, так что, если они задержатся на острове, хозяевам это дорого обойдется, пожалуй, лучше дать сало…»
Я убежден, что шофер был неплохим парнем, иначе он не растерялся бы. Но здесь было его рабочее место, а не компания, в которой можно рассказывать всякие небылицы. И в его словах зазвучал дух той группы, которая воспитывала в нем определенную реакцию на события. Предвзятость группы и непредвзятость отдельного ее члена потихоньку слились.