Хайн поминутно справлялся о моем мнении. Я все хвалил, отпускал ему комплименты — разумеется, с известной сдержанностью. После осмотра мы еще потолковали немного о заводе — старик опять стал каким-то рассеянным, ясно было, что программа не исчерпана, готовится что-то еще. Судя по любовным взорам, которые он бросал мне, это «что-то» было, видно, приятным сюрпризом.
Мы вернулись в контору, причем Хайн так и воспарял на крыльях своей доброты. А сюрпризом, приготовленным для меня, оказался новый, только что вымытый и свежеокрашенный кабинет рядом с кабинетом Хайна.
— Ну вот, — сказал папаша Хайн с видом деревенского дядюшки, вынимающего из кармана последний фунтик леденцов, — здесь и будет ваше владение. Здесь, бок о бок со мной, вы будете трудиться на благо нашего общего дела!
И он продолжал в духе разглагольствований Кунца. Разумеется, я, применяясь к обстоятельствам, горячо его поблагодарил.
Поскольку уж мы, решая деловые вопросы, так глубоко влезли в пылкие сантименты, я не замедлил задать вопрос, который прямо-таки напрашивался в данной ситуации: когда, собственно, собирается папаша Хайн сыграть свадьбу дочери? Я просил простить мне, что, быть может, несколько забегаю вперед, однако мое положение в городе и на заводе покажется все-таки несколько странным, если я слишком долго буду выступать в роли гостя и жениха.
Хайн охотно согласился с моими доводами. Конечно, венчаться так венчаться. Не к чему зря откладывать. Они уже и сами говорили об этом в семейном кругу. Тетя, например, предложила май месяц. Так, скажем, в конце мая?
Срок, объявленный в такой форме, меня устраивал. А выбор точной даты я предложил предоставить Соне.
По дороге домой мы все еще размазывали эту занимательную тему — о свадьбе. Хайн признался, что имеет в виду освободить для нас весь второй этаж виллы.
— Устроитесь, как и полагается новобрачным. А я переберусь вниз, к тете. Мы уже почти и договорились, она согласится наконец отдать бразды правления в руки Анны. Тетя стара. Оба мы старики…
Я со своей стороны заверил его, что твердо решил не приглашать на свадьбу никого из моей семейки. Он посердился, но только для виду — у него, конечно, камень с сердца свалился.
— Ах, друг мой, что вы говорите — ведь мать, отец! Родители — всегда родители, хоть бы и ходили в лохмотьях!
Я вывел его из романтических воспарений подходящими к случаю сарказмами.
Вылезши из автомобиля, мы медленно, со ступеньки на ступеньку, поднимались на второй этаж, углубленные в интересный разговор и очарованные друг другом. Постояли перед комнатой Хайна, вполголоса продолжая беседу, сопровождаемую оживленной жестикуляцией. Скрипнула дверь, и в коридоре появилась Соня, подозрительно разглядывая нас. И, только по дружескому нашему тону поняв, что между нами царит наилучшее согласие, она подбежала, повисла на моей руке, не вмешиваясь в разговор. По тому, как она слушала, я догадался, что подробности свадьбы давно обсуждались с ее участием и ничего нового для нее не представляют.
В конце концов разговор наш показался ей слишком долгим и умным, она увлекла меня в свою комнату и там подставила мне губки с простодушием, выдававшим, что поцелуи эти она включила в свою программу уже с утра. Я погладил ее по кудрявой головке, как гладят назойливых, но любимых детей, и спросил, прошла ли у нее головная боль и лучше ли она себя чувствует.
Соня зажала уши:
— Молчи! Молчи. Не упоминай об этом! Слышать не хочу!
Я понял, что она из тех девушек, гневу или огорчению которых лучше всего дать время улечься.
Соня пожелала, чтобы мы после ужина нанесли визит тетке.
— Чуточку терпения, чуточку старания, и ты завоюешь ее симпатию, — уверяла Соня. — Тетя уже старенькая и очень любит говорить о себе и о прежних временах. А мы отнесемся к ней снисходительно, ладно? И пусть тебя не смущает ее строгий тон.
Предложение мне не слишком понравилось, но отказаться было нельзя.
Поначалу все шло довольно сносно. Естественно, меня заставили рассматривать, лист за листом, альбом со старыми фотографиями и выслушивать подробные пояснения к ним, затем отведать жесткого и невкусного печенья, которое тетя сама испекла в нашу честь. В этом чуждом мне мирке я чувствовал себя потерянным, словно опутанным бледными лучами холодных, огромных, испытующих глаз, которые не обманешь ни степенными манерами, ни виновато-замирающими улыбками ямочек на щеках.