Надо бы, конечно, перевести разговор на что-то чуть более насущное, типа того, почему ты хочешь загрызть моего брата, но ничего не могу с собой поделать, меня уже несёт.
— А эти, как их… — Вспоминаю, о чем он спрашивал меня в нашу первую встречу. Я-то на все вопросы отвечала честно, без утайки! Дура набитая, что ещё сказать. — … Невеста? Возлюбленная, «по которой сохнешь с детства»?
«Вот такой ерундой никогда не страдал» — пишет подрагивающее от смеха перо.
Пару минут просто сижу и пыхчу в пустоту, как закипающий чайник.
Пустота терпеливо ждёт, пока я остыну.
Так, ладно! А то передумает ещё отвечать.
Что б такое ещё спросить-то… пока у него настроение хорошее… Даже слишком, подозрительно хорошее у него настроение! Наверное, оно у него прямо пропорционально ухудшению моего.
Ну всё, держись! Сам напросился. Нечего было меня злить.
— Зачем ты здесь? — спрашиваю обвиняющим тоном. Пытаюсь сурово упереть взор в то место, где у пустоты, предположительно, должны быть бесстыжие серебряные глаза.
«Следующий вопрос. Вот ведь любопытная!»
— Сам разрешил. Теперь не жалуйся. И учти, это только начало! Ты у меня до утра будешь на допросе, а если продолжишь в том же духе уворачиваться от ответов — ночевать точно отправишься на коврик у двери! — немножко выплеснув злость, привожу мысли в порядок. Раздражённо дёргаю плечом, которое кое-кто успокаивающе целует. — Не отвлекать! У тебя этот номер больше не пройдет, учти! Так, что там у меня дальше по списку… Хм. Вот. Ты… пришёл сюда надолго?
С замиранием сердца жду ответа.
Перо зависает, кот думает, моё сердце пытается через пень-колоду хоть как-то справляться с прямыми обязанностями.
«Не знаю. Зависит от того, добьюсь ли целей своего путешествия».
Перо останавливается. Он хочет ещё что-то добавить? По бумаге расплывается клякса… я жду, всё сильнее утопая в своей тревоге, как муха в паутине.
«И не поменяются ли они в процессе».
— Я могу тебе чем-то помочь?
«Вот глупышка. Если бы ты их знала, не предлагала бы».
Сжимаю руки в кулаки. Что-то мне подсказывает, что в общих чертах я догадываюсь.
— Тогда… Я могу сделать что-то, чтобы ты все-таки изменил свои цели? Чтобы… твоё присутствие здесь не причинило никому вреда? Не заставляй меня становиться предательницей своего народа! Я не хочу, чтобы оказалось, что я… спасла врага.
Молчит. Медлит.
Горячая рука ложится мне на запястье, туда, где пульс. А он у меня частит, как у зайца.
«Это что-то изменит? Если я окажусь врагом?»
Теперь с ответом медлю я. Мне вдруг становится страшно.
А по бумаге уже летит следующая строчка.
«Что ты сделаешь, малышка Ив, если так? Сдашь меня?»
Это слишком пугающий для меня вопрос. В какой момент я стала тем, кого допрашивают?
Время утекает, а я по-прежнему не понимаю, как выпутаться из этого ужасного положения. Мне одинаково невыносимы обе мысли — что мой чужак может причинить вред кому-то из людей, которых я люблю — да и просто кому-то из народа, который вверен моему попечению как друиду… и мысль о том, чтобы кому-то его «сдать».
Выдираю руку из его пальцев. Он послушно отпускает. А мне так хотелось, чтоб не пустил.
Закипают непрошенные слёзы. Отираю их зло кулаком, подтягиваю колени к груди. Запрокидываю лицо, чтобы загнать дурацкую жидкость обратно.
Слышу вздох.
«Прости. Успокойся, не реви только. Я и так знаю ответ на этот вопрос. Ты уже меня не выдала»
И слово «уже» — подчёркнуто жирной чертой.
Я всхлипываю.
Он комкает бумагу, сжигает прямо в воздухе. Снова уничтожает следы своего присутствия здесь.
А потом… откладывает перо в сторону и обнимает меня.
Утыкаюсь лицом в невидимку. Кажется, куда-то в шею. Чувствую рядом, под кожей, пульс. И его, в отличие от моего — ровный, гулкий, размеренный.
Гладит меня по волосам.
Дрожащим, прерывающимся голосом пытаюсь объяснить. Достучаться. Чтобы понял.
— Не хочу, чтобы из-за моей доброты случилось что-то ужасное. Если так… если ты и правда враг… если соберёшься сделать что-то недоброе… убей меня первой, чтоб мне не пережить этого позора. Обещаешь?
Обеими ладонями стискивает мою голову, путаясь в волосах. Зло, почти до боли. Жалит поцелуями. Скулу, щёку, губы… солёные от моих слёз, и теперь он знает, каковы на вкус мои слёзы.
Я без слов понимаю, что хочет сказать.
Что я дура.
Чтоб даже не думала о таком.
Но как я могу не думать?
Если он сам признался, что может быть врагом.