Наскоро вытираю слёзы, чтобы хоть что-нибудь видеть, и бросаюсь вперёд.
Обрываю лиловые цветы с корней. Руки трясутся так, что мне стоит огромных усилий сосредоточиться.
Сминаю нежные лепестки в кашицу, нежный аромат становится ярче и острее. Кладу ладони Зору на живот — мне уже всё равно на его запреты, пусть отравлюсь тоже, плевать. Его кожа неожиданно горяча, как раскалённые камни очага. И моё сердце начинает биться быстрее.
Не холодный.
Размазываю ладонями остро пахнущую свежестью кашицу по его ранам, вся пачкаюсь в крови.
— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — шепчу без остановки, не знаю у кого и что прошу, но наверное, всё-таки у Таарна.
У моей земли, которая впервые в жизни так по-настоящему откликнулась на зов своей маленькой друидки. На её мольбы и её слёзы.
Тончайшая сеть корешков, оплетающих тело Зортага, становится гуще. Каждая нить испускает слабо пульсирующее серебристое сияние. Искры света срываются и медленно взмывают ввысь, будто стая светлячков.
Сюда бы Гордевида… старый друид точно знал бы, что с этим делать. Я ведь даже не слышала никогда, что так можно. Что друид может колдовать без зелий и заклинаний, взывая к силам земли напрямую. Но Гордевид далеко, и пока он добрался бы до нас, было бы уже поздно.
Здесь только я.
А значит, всё сейчас зависит только от меня.
Я не отдам Зортага никому! Даже смерти.
Закрываю глаза и мысленно тянусь к сердцу своей земли там, глубоко, глубоко под нами. И прошу у неё силы. Не для себя — для любимого человека.
Чувствую жжение в ладонях. Открываю глаза — ореол серебристого сияния, окутывающий мои руки, становится ярким, нестерпимо, его уже трудно выдерживать, это как смотреть на солнце. Но я не могу отвести глаз.
Поэтому замечаю, как крохотные корешки прорастают в тело любимого, как пульсирующий свет будто перетекает по ним из земли — в него.
А потом… из ран словно выталкивается зелёно-жёлтая пена.
Там, где она касается пола, на досках с шипением прогрызаются уродливые дыры.
Ну же! Ведь говорят, что у кошек девять жизней. Неужели Зортаг не припас хотя бы ещё одну для меня?
Глаза уже слезятся. Я чувствую такую слабость, что вот-вот упаду в обморок. Но упрямо сжав зубы, тянусь и тянусь к источнику силы.
И наконец, вижу, как раны начинают затягиваться.
До тех пор, пока на их месте не остаётся чистая кожа. Капельку светлее, чем бронзово-загорелая вокруг. Будто застарелый шрам.
Крохотные корешки выходят из его тела и отползают в стороны, словно Таарн убирает пальцы.
Я без сил роняю руки.
Ну же! Дыши! Ну пожалуйста…
Он вдыхает резко, как утопленник, которого только что вытащили на берег, и тут же закашливается. Я кидаюсь к Зору — обнимать, помочь сесть.
Почти не вижу его лица, снова сплошная размытая пелена из-за слёз.
Он кашляет, и никак не может прокашляться, судорожно втягивает воздух, прислонясь лбом к моему плечу. А я обнимаю его обеими руками, прижимаю к себе — и запрокинув лицо, благодарю небо Таарна за чудо.
— Как ты… это сделала? — хрипит Зортаг.
А потом поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. И мне хочется кричать от радости, потому что я вижу знакомые серебряные искры, которые снова вспыхивают, будто всплывают из глубины зрачка.
Я улыбаюсь сквозь слёзы.
— Ты забыл, что я друид? Это — моя суть. То, кем я являюсь, плоть от плоти своей земли. Таарн помогает своей хозяйке.
Он молчит и смотрит своими серьёзными серебряными глазами прямо мне в глаза, прищурившись. А потом неожиданно серьёзно спрашивает:
— Значит, твёрдо решила остаться друидом?
Я замираю.
Это тот самый важный вопрос, который он решил задать, как только вернулся с того света?
Мне кажется, или он задаёт его не просто так?
Совершенно теряюсь. Я не отошла ещё от смертельного ужаса, который испытала только что. А теперь он ждёт моего ответа с таким выражением глаз, будто это и есть — единственный вопрос, ради которого стоило возвращаться.
Что же ответить?
Но я не успеваю сообразить.
На дубовые двери снаружи приземляется здоровенный кулак.
— Эй! Ну как там? Что у вас происходит, почему земля дрожит?
Зор улыбается, и я понимаю, что момент упущен.
Склоняется ниже, запускает пальцы мне в волосы на затылке, притягивает к себе.
Впивается в губы коротким и таким горячим поцелуем, от которого я чуть сама не отдаю богу душу. А потом шепчет на ухо своим бархатным кошачьим голосом, и привычное мурлыкание царапает кожу и будит все-все-все мои мурашечки, которые спрятались было в страхе.