— Лали, — протягиваю к ней руку и смыкаю пальцы на предплечье. Несмотря на отвратительные условия, ее кожа пахнет сладковатой чистотой. Именно чистотой. Такой фантомный запах. — Ты не поняла, я не снимаю тебя, я помочь хочу. Поехали со мной, поживешь у меня, а потом что-нибудь придумаем.
— Помочь? — спрашивает севшим голосом. Огромные серые глаза приобретают особую глубину из-за подступающих слез. — Я не понимаю.
— Не думай, Лали, — тяну девчонку к мотоциклу, на ходу понимая, что у меня нет для нее шлема. Ладно, мы аккуратно. — Просто поехали со мной. Тебе у меня будет лучше, чем в этой грязи.
— Как же я уеду? — девочка пытается вывернуться из моих рук. — Там дети.
— Так отведи их к соседке, — предлагаю я ее собственное решение.
— Я не об этом, — кротость во взгляде сменяется железобетонной решимостью. А девочка-то — боец. — Я не могу их всех бросить. Они же не выживут без меня.
— И как ты им поможешь? Будешь собой торговать, чтобы все это тянуть? И себя загонишь, и им не поможешь. Это все глобально надо разгребать, а не твоими силенками крошки в клювике притаскивать, — грубо, но честно пытаюсь я открыть ей глаза.
— Я не знаю, — раздражение в голосе сменяется беспомощностью.
Я в это влез. А если впрягся, то пойду до конца, и неважно в какое дерьмо погружаюсь.
— Послушай, — хватаю ее за руки и разворачиваю лицом к себе, — Лали, я не насильник, и не маньяк, тебе ничего не грозит. У меня есть связи в городской управе, и не этого дерьмового городишки, а Москвы. Я обещаю тебе, что помогу. Их всех заберут и поместят в хороший приют. Там кормить будут, и мыть, а ты сможешь их навещать, когда захочешь. Думай, Евлалия, решайся. Если сейчас уеду без тебя, то второй раз уже не вернусь.
— Ты, правда, поможешь им? — спрашивает, глотая слезы.
Какая же она фарфоровая куколка, когда плачет.
— Правда, сегодня же начну разруливать, — обещаю я, взятый на слабо.
— Мне нужно поехать прямо сейчас? — утирает нос тыльной стороной кисти.
— Да, сейчас! — начинаю выходить из себя, уже околев стоять тут и уламывать ее.
— Хорошо, я только оставлю малышей у соседки, — когда Лали волнуется, ее диафрагма сжимается, и голосок становится грудным и заводящим.
— Давай, и побыстрее, и возьми паспорт, — напутствую я, словно собрался увезти девочку в Турецкий бордель.
Она молча кивает и, смешно вскидывая ноги, бежит к песочнице. Одной рукой толкает перед собой коляску, а другой тянет второго мелкого. Смотрю ей вслед и зло сплёвываю на землю. Не должна она нянчиться не со своими детьми и ходить на съем ради их пропитания.
Жду, поминутно поглядывая на часы. А девочка исполнительная — прошло десять минут, а она уже вынырнула из подъезда с небольшим рюкзачком на плечах.
На полпути ко мне к ней подбегает какая-то грязная бомжиха и грубо хватает за руку.
— Куда собралась, мелкая шлюха? — шамкает эта мерзость, а я уже на низком старте.
— Я уезжаю, и детей скоро у тебя заберут, — зло выплевывает моя Лали, выворачиваясь из рук мамаши.
Бомжиха размахивается и отвешивает девочке звонкую оплеуху. Та хватается за горящий на щеке отпечаток пятерни, а неожиданно сильная мамаша-алкоголичка вцепляется девчонке в волосы и тащит ее обратно к подъезду.
— Я тебе покажу, тварь, как язык распускать и с мужиками якшаться! — орет мамаша года.
Подскакиваю к ним и буквально выдираю Лали из цепких лап мамаши. Девчонка пронзительно визжит, а в пальцах у неожиданно сильной синячки остается клок ее волос. Грудная клетка разрывается от ярости, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы одним ударом не загасить эту ржавую ветошь. Не бью женщин, но для меня это существо даже не человек.
— Куда дочку мою потащил? — хрипло орет она на всю округу. — У нее и без тебя ёбарей хватает, — выплевывает она мне в лицо, шамкая беззубым ртом, и переключается на Лали: — А ты паскуда, пошла домой! Не все тебе, мерзавке, ноги перед каждым раздвигать.
После всей этой словесной грязи, желание оторвать ей голову настолько велико, что пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Но у меня есть более элегантное решение — нет нужды устраивать кровавое побоище с ментами.
— Хорош орать, — громко рычу я, глядя в ее красные, воспаленные глаза, и прячу Лали за спину, одновременно уворачиваясь от попыток мамаши преодолеть преграду и вновь вцепиться дочери в волосы. — Трубы горят? Опохмелиться хочешь?
Затихает как по команде, услышав, блядь, милые сердцу слова, и впяливает в меня просящий стакан взгляд. Я запускаю руку во внутренний карман пиджака и вытаскиваю волшебный красный билет. Протягиваю ей.