Настроение еще больше поднялось, когда он вошел в просторное, по-летнему полупустое помещение гардероба, где веяло прохладой от высоких сводов, и увидел человека, который, исчиркав чуть ли не целый коробок спичек, что-то искал за широкими столами и по всем углам. Цахариас остановился и с благодушным видом принялся на-блюдать за незнакомцем.
— Ну, хватит с меня!—сказал тот, заметив вошедшего.
— Потеряли что-нибудь?
— Шляпу здесь положил. Наверное, кто-то надел по ошибке.
— Не по ошибке,— заметил Цахариас.
Они спустились вместе по лестнице; Цахариас, сняв свою собственную шляпу, потер ее рукавом, сдул с нее пылинки и спросил сухо, безучастно:
— Хорошая шляпа?
— Довольно новая,— ответил молодой человек, которому пришлось идти с непокрытой головой. Такое со мной часто случается: со шляпами мне не везет.
— Не везет? Надо научиться следить за своими вещами.
— Никогда не научусь.
Они стояли на улице, под фонарями. Цахариас внимательно разглядывал молодого человека, который с такой легкостью, а вернее, с таким легкомыслием говорил об утрате новой шляпы: вдоль ушей у него тянулись узенькие, коротко подстриженные бакенбарды, какие носили когда-то, в эпоху бидермейера, и чувствовалось, что он принадлежит к лучшим кругам общества, например к постоянной публике этого концертного зала. Все это Цахариасу не нравилось.
— Вы физик?
Молодой человек покачал головой.
— Математик?
Вновь последовало качание головой. Решительное, словно в ответ на несправедливое требование.
— Антисемит?
— Не знаю толком, что это за штука. Никогда не пробовал...
— Такое не пробуют,— внес свою поправку Цахариас. Антисемитизм —это особый образ мыслей.
Быстро взглянув на него искоса снизу вверх, ибо Цахариас был выше его, молодой человек произнес с улыбкой:
— Вы намерены подвергнуть экзамену мой образ мыслей?
Неожиданно для собеседника Цахариас затрясся от смеха:
— Просто это всего лишь профессиональная привычка, весьма, кстати, похвальная... Я, видите ли, учитель гимназии и заслужил репутацию строгого экзаменатора.
По лицу молодого человека пробежала легкая тень испуга, соединенного с забавно решительной готовностью к отражению атаки.
— В таком случае со мною вас, к великому сожалению, постигнет неудача, ибо я, скажу вам по секрету, не люблю, когда меня экзаменуют.
— Никто не любит, никто...— Испуг собеседника перед предстоящим экзаменом раззадорил Цахариаса, и он захохотал еще громче.—Никто на свете... Несмотря на это или именно поэтому и должен вас спросить о тех причинах, которые побудили вас посе-
тить антиэйнштейновское собрание.
Эти слова, казалось, позабавили молодого человека:
— Выудить это у меня вам никак не удастся... Разве только за рюмкой вина... У меня дьявольская жажда... Вы ведь составите мне компанию, не так ли?
И, не задавая больше никаких вопросов, он взял на себя руководство их дальнейшими действиями.
Неподалеку находился погребок, узкое помещение которого было превращено в длинный ряд тесных лож, отгородившихся от внешнего мира портьерами в псевдовосточном стиле; заведение это предназначалось отчасти для посетителей, коротавших здесь время наедине с бутылкой, отчасти для влюбленных пар, хотя для любви оно приспособлено не было, так как в ложах, кроме стола, стояли только две узенькие и жесткие скамеечки. Цахариас и его спутник заняли одну из этих питейных кабин, и молодой человек широким жестом, которому он останется верен и в дальнейшем, заказал бургундское лучшей марки.
Бутылка с подвальной пыльцой была доставлена в корзине, где она покоилась, словно ребенок в колыбели, пока не была продемонстрирована по всем правилам посетителям, а затем откупорена.