В знак сохранения тайны молодой человек приложил палец к губам.
— Тсс, не экзаменовать! Я же предупредил: никакому экзаменатору не выудить у меня ни имени, ни фамилии.
От этих слов на Цахариаса вновь нахлынула печаль.
— Но я же тебе сказал, как меня зовут... Где же справедливость?
— Ты на Цет , а я на А. Раз мы теперь братья, то все имена и фамилии, да, да, все, от А до Цет, от первой буквы до последней, принадлежат нам обоим.
Такое чрезвычайно понравилось Цахариасу, понравилось и сидевшему в его нутре учителю математики, и довольный штудиенрат повторил смеясь:
— Все, от А до Цет.
— Итак,—весело сказал молодой человек, поднимая бокал,— выпьем за наши имена, а еще — за любовь, не знающую никаких имен!
Цахариас покачал головой.
— Любовь? Нет ее, любви!
— За что же тогда?
Вопрос был не из легких, и Цахариасу пришлось напрячь свой ум, чтобы найти наконец нужный ответ:
— За братство!
— А оно есть?
— Пожалуй, да!
Итак, они выпили за братство, после чего Цахариас принялся за свои сосиски, каждый кусочек которых он нагружал тушеной капустой, предварительно подцепив и приподняв ее, как поднимают вилами сено, а отправив в рот очередной кусочек со свешивающимися с него капустными лохмотьями, посылал ему вдогонку добрый глоток вина.
— Запивай вином сыр, — сказал А., — а не капусту: для нее это вино слишком благородно.
— Верно, — согласился Цахариас. — Вино и сыр—так у нас было заведено во Франции. Но теперь мы в Германии.
— Правила еды и питья не имеют отношения к государственным границам: они интернациональны и с них начинается мировое братство.
Цахариас ухмыльнулся с видом превосходства.
— Интернационально, значит, не по-немецки, братство вот это по-немецки.
— А я думал, ты социал-демократ.
— Так и есть: правоверный немецкий социал-демократ.
— Значит, ты должен мыслить как интернационалист.
— Так и есть: правоверный интернационалист чистейшей воды, можешь не сомневаться. Но Интернационалом должны будем руководить мы, немцы, а не русские и уж никак не французы, не говоря уже о прочих нациях. Путь к демократическому интернационализму лежит через братство, а не через эту непутевую Лигу Наций, и наша задача — вдолбить такую мысль всему миру, и прежде всего мнимым победителям, то есть западным демократам.
— Остается лишь спросить, позволят ли они вам это сделать.
Цахариас состроил насмешливую гримасу.
— Победителями являются побежденные. Течение жизни всего мира, ее форму и форму ее демократии определят не-победители... Если не мы, то русские позаботятся об этом.
— Демократическими методами?
— А это уж как посмотреть! Так вот, нам надо спешить. Западные державы только болтают и, прикрываясь этой якобы демократической болтовней, обделывают свои делишки. Потому-то они и поднимают столько шума вокруг этого Эйнштейна. Столько никчемного шума! На самом деле болтунов интересуют только их делишки, и этот дух мы из них вышибем.
— Слишком красиво, чтобы быть похожим иа правду.
Что это еще за возражение? И Цахариас сразу же высказал свое неодобрение:
— Ну да, ты ведь гоже всего-навсего нейтрал, тоже торгаш, и ты еще увидишь, как мы своего добьемся, мы, немецкие социал- демократы, а с нами весь немецкий народ. Генерала фон Секта мы поставили во главе нашего рейхсвера.
— Согласен, — заявил А.— И будем, забыв о теории относительности и ей подобных вещах, стремиться к мировому братству... Не так ли?
— Так. — Управившись с сосисками и капустой, Цахариас тщательно вытер хлебом тарелку и отрезал кусок сыра. Затем, довольный собою, сказал: — Я протрезвел. Мы можем заказать еще одну бутылку.
— Закажем с превеликим удовольствием. Но дабы продлить достигнутое вновь отличное самочувствие, прошу разрешения отлучиться на некоторое время.
— Дельное, хорошо продуманное предложение,—согласился Цахариас,—и мы осуществим его совместными усилиями. Идем!
И они отправились вдвоем в туалет, расположенный в глубине погребка. И здесь, представ перед стеной писсуаров, Цахариас в мгновение ока вознесся в те величественные сферы, которые, как это ни странно, роднят человека, а точнее, мужчину с его верным, дарующим вечную любовь четвероногим другом — собакой. Первые ритуалы сложились у человека на почве поклонения дереву и камню, он и поныне еще встраивает в корпуса самых пышных своих зданий нарядные угловые камни, испещренные руническими надписями, и не может не вырезывать руны любви своей на коре лесных деревьев. А разве собака не глядит на деревья и камни, в том числе и угловые, как на святыню? И разве процесс освобождения мочевого пузыря, для которого она, и только она, в отличие от всех прочих животных, использует дерево и угловой камень, не превращается в более возвышенный ритуал, ритуал орошения, столь тесно связанный с любовью? И там, и здесь речь идет о ритуалах обновления, и пусть у собаки они еще весьма примитивны, так что святая потребность и низменная еще не отличимы друг от друга и даже, можно сказать, в буквальном смысле слова сливаются воедино, удивительное это единство наблюдается и у человека, ибо он тоже, обнаруживая тем самым знаменательное родство человеческой и собачьей конституции и психики, с древнейших времен использует деревья и заборы для исполнения как низменных, так и святых своих желаний. Блестящим подтверждением этого обстоятельства служила, в частности, величественная стена, к которой был прикован взор Цахариаса, когда он отправлял свою низменную нужду. Людская способность выражать свои мысли лаконично и в то же время торжественно восхищала его, и, так как он гоже был одним из членов человеческого сообщества, он сразу же вынул из жилетного кармана карандаш и, выбрав свободное местечко среди различных более или менее властных, более или менее непристойных, более или менее иносказательных рунических письмен и рисунков, изобразил на стене красивое сердце, в которое вписал символически переплетенные буквы А и Цет. Молодой человек, внимательно следивший за этим действом, воздал Цахариасу хвалу.