— Что? Скажи на милость, так сколько же тебе лет?
— Девятнадцать.
— Девятнадцать, девятнадцать,— быстро и привычно, как горничная, подкалывает Церлина волосы, девятнадцать... и ни с кем еще не спала...
Ответа нет. Мелитта, рассматривая себя в зеркало, замечает, как она побледнела. Зачем старуха спрашивает о таких вещах?
Но та с неумолимой жестокостью продолжает:
— Другие девушки проворнее, они начинают раньше, куда раньше... не говоря уж о Церлине в молодости... Но с твоим Андреасом, с ним-то ты будешь спать? Мы скоро кончим, я хочу попробовать, не начесать ли тебе локоны на лоб... бог мой... да что еще случилось?
Из глаз Мелитты хлынул настоящий поток слез, неудержимый и неостановимый. Она закрывает лицо руками.
Церлина, стоя у нее за спиной, целует ее в затылок, гладит по голове и щекам.
— Разве это так плохо, малышка? Боишься, что тебе такое не встретится? Нет, малышка, это всем на роду написано.
Всхлипы становятся громче. Мелитта сидит сжавшись и жестом иросит старуху замолчать.
Старуха улыбается:
— Да ладно уж, не плачь... ты же взрослая женщина.
— Был такой чудесный день, а теперь все испорчено, теперь уже никогда больше не будет так чудесно.
На это Церлина резко возражает, и, пока она говорит, ее сгорбленная фигура как бы распрямляется и становится величественной.
— Делай все хорошо, и все будет хорошо. Сделай так, чтобы ему было хорошо, тогда и тебе тоже будет хорошо... Ты для этого рождена, и для этого сама будешь рожать.
В том, что она говорила, звучало нечто невысказанное, невыразимое еще даже и для самой Церлины, и, хотя оно так и осталось невысказанным, все равно было сильнее, чем высказанное, и его сила была ощутима. Церлина вспоминала только то, что знала, она помнила о непосредственной готовности к жизни и готовности к смерти всего земного; священна земная бесконечность, свойственная любому женскому существу, тяжесть и возвышенность посюстороннего в его страшной неизбежности, в его страшной простоте. Об этом размышляла Церлина, и Мелитта чувствовала это вместе с ней и благодаря ей.
— У меня будут дети?
— Конечно, если все будет хорошо, они у тебя будут... Ну вот, теперь твоя прическа в полном порядке.
Девушка смотрит в зеркало на старуху, серьезно, но с улыбкой.
— Никому этого не понять...
— Чего? Прическу? Рождение детей?
— Нет, все.
— Верно, соглашается Церлина,—этого никому не понять. Спать со многими это плохо, спать с немногими — тоже плохо, а ни с кем не спать — и того хуже. А почему дети бывают от одного и не бывают от другого, это так непонятно, что свихнуться можно. И все-таки все это нужно принимать, и ты должна это принимать, все равно все это нужно делать для них прекрасным. Для того-то и созданы женщины.
— Я не хочу про это думать, — говорит Мелитта и вытирает последние слезы.
— Ни о чем не надо думать и только действовать, да, это тебе подходит, так все они и поступают, делают и не думают... так... Поосторожнее с прической... Иди в сад, я позову тебя, как только наша барышня уберется из дому. Поможешь мне приготовить ужин.
Мелитта спускается вниз, но боится идти в сумеречный сад. Там, в саду, она хотела бы сидеть с ним, рука об руку, но безграничность желания, без которой желание не было бы желанием, разрушена жесткими требованиями Церлины. Появилась другая, новая, более суровая и честная безграничность —неумолимо безличная безграничность человеческой жизни. Мелитта ничего не может понять, ничего не может высказать, но она чувствует, что хорошенькая сумочка потеряла свою первоначальную ценность не только потому, что происшедшее неотменяемо, но еще больше потому, что его и не сле-дует отменять. Весь день она мечтала об Андреасе, и все-таки, если бы что-нибудь ей помешало, например приезд дедушки, она отбросила бы мечту и томление как ни к чему не обязывающую игру; теперь томление исчезло, но и возможность отказа — тоже. О, томление, которое заполняло день, было окрашено безграничной веселостью, нетерпение было светлым; сейчас нетерпение, лишившись то мления, окунулось в темноту, стало нетерпением без цели, просто нетерпением, но неукротимым. Неукротимость пустоты! И Мелитта, которой хотелось добраться до скамеек в глубине сада, туда, где она хотела бы сидеть с ним вместе, осмелилась дойти только до первой от дома скамейки; она смотрит, как туманные осенние сумерки медленно, очень медленно, слишком медленно уходят в вечернюю темноту, и все, что она знает и о чем думает,— это лишь знание о нетерпении, думы о ее пустом нетерпении. И вот наконец, наконец-то прерывается пустое ожидание: в доме по лестнице кто-то спускается; это может быть только барышня, и пустое напряжение Мелитты слегка спадает, ведь ее скоро позовет Церлина.