— Я этому просто не верю: я не верю, что вам желанно желание.
— И все-таки... Я только не хочу быть любимой.— Незаметным движением она слегка распахнула кимоно — оно было зеленовато-голубым,— стали видны кружева ночной рубашки; это было похоже на хорошо выученную игру, тем более что ее движения совершались со странно замедленной угловатостью.
— Да, конечно, вы не хотите быть любимой. Из страха перед любовью вы убиваете и желание. Вы боитесь любого риска.
— Я это убиваю? Я убиваю...— Она смеялась.— Я убиваю это, убиваю его... можно и дальше спрягать, варьировать... мы убиваем его, мы убиваем ее... это кажется мне убийством... Итак, попытка убийства приписана мне?
— Конечно, это убийство. В лучшем случае неосторожное убийство. Если предположить, что у вас найдутся смягчающие обстоятельства.
— Вы не правы, и я не нуждаюсь в ваших смягчающих обстоятельствах, нет, ни в коем случае не нуждаюсь... желание приходит по кровавому следу, а убийство усиливает желание... Мы убиваем даже наше желание, чтобы оно стало сильнее.
Одним глотком она осушила рюмку.
Кровожадный синий чулок — вот она кто, думал А., я хочу спать; я устал как собака. Но он сказал:
— Вы только что с отвращением говорили о доме убийцы...
— Я не хочу слушать о том доме...— Она запустила руки в густые темно-рыжие волосы и закрыла уши; рукава кимоно соскользнули к плечам.
— Что за неожиданное напряжение связано с желанием, если за него отвечает сознание, о, какое чудовищное напряжение связано тогда с возвратом Несуществующего в Существующее, которое человек должен снова и снова искать, если он хочет дышать!
— Вы хотите запретить существование любви,— сказал А.,— но, если бы мне было разрешено любить вас, разрешено вами, как судьбой, как мной самим, я прошел бы с вами рука об руку путь из Существующего в Несуществующее и обратно к Существующему...
— К мертвым и снова назад?
— Может быть,— кивнул он, хотя понимал это по-своему.
— Рука об руку с вами в царство мертвых,— рассмеялась она,— а когда мы вернемся в мир, желание станет вечным... Это настоящий договор? Или только обещание?
— Нет, не обещание, это риск.
Она стала серьезной.
— Нам всем нужен провожатый в царство мертвых, в Несуществующее, чтобы достичь Существующего, это так... хотя,— она смерила его холодным и трезвым взглядом,— вы не провожатый.
— Я и не хочу им быть: я робею перед решениями, я робею перед судьбой.
— Зачем же вы говорите тогда о Существующем в Несуществующем? Разве вы не знаете, что речь идет об уничтожении, об убийстве и самоубийстве?
— Может быть, я это знаю, но я не хочу этого знать, — что-то холодом сжало его сердце, ему стало страшно.
Таинственно-мрачное явно доставляло ей удовольствие.
— Итак, провожатый против воли и faute de mieux ?
Его заразило ее мрачное настроение.
— Не спрашивайте так много.
И все-таки рука об руку? — Очень осторожно и медленно, как бы ощупывая острыми пальцами воздух, нащупывая расстояние, приближалась ее рука к нему. И когда она его коснулась, он поцеловал кончики тонких пальцев.
Она отдала ему руку, безвольную, мягкую, гибкую, податливую, как бабочка, и уступчивую, он мог раскрывать ее, закрывать и поворачивать, чтобы целовать с разных сторон; он делал это осторожно, дюйм за дюймом, и его губы, остановившись наконец на ладони, ощущали лихорадку: кожа была лихорадочной, но и прохладной, была натянута над холодновато-трезвым небытием, которое, однако, было пронизано жаром; в желании тепла, в желании человеческого тепла он гладил прохладную руку почти до безволосой подмышки, и даже там было прохладно.
— Близко, — попросил он,— ближе,— и в ответ она обвила обеими руками его склоненную голову, которую он, как спящий в железнодорожном вагоне — локти на коленях,—подпирал кулаками. Так они сидели долго, а безвременье перетекало во время, время — в безвременье, и они этого больше не знали. Лихорадочное напряжение ее тела и ее души текло к нему, втекало в него, и это было безлюбовное, совместное содрогание, без всякого желания, но все же сильное, оно становилось все сильнее и сильнее—до сверхвласти, становилось сверхмощным, и он уже ничего другого не чувствовал, даже того, как ее острые ногти впились в кожу его головы. Боль пришла не постепенно; она явилась внезапно, острая и неотвратимая,— ее руки следовали за всеми его движениями.
— Терновый венец,— смеялась она,— терновый венец,— и отпустила его лишь тогда, когда капли крови поползли по его щекам; почти нежно, слизывая, она сцеловывала кровавые ручейки и, когда капли стали иссякать, пожаловалась с нежнейшим сожалением: — Больше ничего нет.