Снова вошла Хильдегард, неся хорошо знакомую ему серебристо-серую сумочку.
— Вот,— сказала она и передала ему сумочку, — она будет вам вечным напоминанием. Большие черные пятна по краям — это ее кровь. Сумочка была у меня в руке, и, наклонившись над трупом, я задела ею лужу крови. Это произошло случайно и все-таки многозначительно, для вас многозначительно.
Жестокий рассказ заставил его вздрогнуть. Он не смел дотронуться до темных пятен.
— И все-таки это убийство.
Бешенство, напомнившее о прошедшей ночи, поистине что-то дикое было в ее крике:
— Не изображайте ужас перед убийством, ужас перед кровью... в мире будет еще много убийств и крови, и вы все это примете точно так, как приняли войну, даже с легким сердцем... да, будет еще больше убийств, больших убийств, худших убийств, и вы знаете это, может быть, даже желаете их и лицемерите... А это убийство, если его вообще можно назвать убийством, произошло вам на благо...
— Мне на благо?
— Да, ваша жизнь снова станет проще.
— Я должен строить ее совершенно заново.— И он посмотрел на стену, на гравюры с архитектурными видами в рамах вишневого дерева; они были полны уверенной трехмерности и преодолевали в своем спокойствии даже смерть.
— Вы не можете отказаться от лицемерия? Ну где тут новое начало? Разве ваши решения не приняты уже давно... именно это вы сделали в так называемое время для размышления! Вы и Церлина, вы оба настояли на своем, и моя мать переселится в Охотничий домик, как только Церлина ей прикажет. Я вынуждена с этим согласиться и могу только надеяться, что все это не закончится катастрофой.
— Мне не хотелось бы повторять, что простое отсутствие катастроф меня не удовлетворяет, мои усилия простираются намного дальше... впрочем, завтра я отдам вам документы для необходимых финансовых гарантий.
Хильдегард с покорностью судьбе, хотя и без особого недовольства, пожала плечами.
— Может быть, в лесу будет слишком тихо для вас,—сказала она и слегка улыбнулась. — Тихое возрождение, и я почти уверена, что надо сказать об этом моей матери, ведь она лихорадочно ожидает переезда... она может войти в любую минуту. Так что уберите это, пожалуйста, прочь. И она указала на сумочку Мелитты.
А. отнес сумочку в свою комнату и поместил ее в запирающийся ящик, где вместе с тайными документами лежал и револьвер. Когда он вернулся, баронесса уже уселась в свое кресло и сказала:
— Нужно, наверно, позвать сюда и Церлину.
Заключительная сцена в опере, думал А., даже в трагической опере, в лучшем случае—трагикомической. Он немного прищурил глаза, и картина снова сдвинулась, сдвинулось Существующее, не теряя своей плотности, превратившись в высшую реальность ирреального. Стоило ли оценивать баронессу, и Хильдегард, и входящую Церлину как индивидуумы, если их совместная игра управлялась высшей волей, которую все же вряд ли можно было считать божественной? И не принадлежал ли к ним он сам, включившийся в их группу, даже вломившийся, для того чтобы в союзе с ними достичь Ирреального, раствориться в Ирреальном? Он этого хотел. И несмотря на это, о, несмотря на это, он по-прежнему был самим собой, пребывал в своем собственном Бытии. Таков и был смысл этой оперной сцены, каждой оперной сцены: в момент констатации стать несуществующим и все-таки пребывать в Существующем! И он — голый, многокостый, многосуставный человек и одновременно оперная марионетка под многочисленными платьями — подошел к их группе.
— Вы относитесь ко мне как сын,— приветствовала его баронесса; он наклонился поцеловать ей руку, и она, как бы благословляя, положила руку ему на затылок.— Поистине, как сын,— повторила она и добавила: —Я хотела бы, чтобы вы им были на самом деле; но было бы исполнением сердечных желаний.
В то же мгновение, будто слова о «сердечных желаниях» были сигналом для некой воображаемой кастрюли —а может быть, п правда что-то зашипело,— Хильдегард вскочила и с криком «Вода кипит!» бросилась в кухню, а баронесса посмотрела ей вслед растроганно и сказала:
— Пока нет, но может случиться.
Церлина пожала почти сыну сердечно руку; трудно было решить, означало ли это сочувствие, или поздравление, или просто радость по поводу предстоящего переезда в Охотничий домик, в старый Охотничий домик, которому теперь не грозила опасность со стороны Мелитты.