— Мы увидимся за ужином, милый А.; понятно, что вы сегодня наш гость.
Он с благодарностью принял приглашение.
В прихожей он схватил свою шляпу и уже открыл дверь квартиры, когда из кухни выглянула Церлина. Увидев его в шляпе, она удовлетворенно захихикала:
— В виде исключения сегодня не забыли?—Тут она остановилась. А куда вы идете?—Он не ответил, и она решительно сняла шляпу с его головы:—Не делайте этого. Вы не должны к ней идти. Дайте ей покой; она это заслужила, покой. Так сделала бы я; так я буду делать. Здесь, а не там, — она показала сначала на его сердце, потом на его глаза,- здесь, а не там должна она жить, жить такой, какой вы ее видели в последний раз, позавчера в пять часов утра. Если вы пойдете, это будет разрушено. И что останется, останется в глазах, а не в сердце, где должно оставаться. Я ее любила... обещайте мне, что не пойдете... обещайте это!
Он обещал.
Позднее, без шляпы, он ушел; но он сдержал свое обещание и не пошел к Мелитте. Может ли вообще все это вернуться, вправе ли вернуться? Он все же хотел вернуться, хотел вернуться домой, хотел остаться. Кто возвращается, тот оправдан! До наступления темноты он сидел на одной из скамеек рядом с киоском в вокзальном сквере, и перед осеняющими могилу трехликими часами смерти, перед тройным ликом центра города он вспоминал Мелитту, убитую несвободой. Несвободой марионеток, потому что сама она была свободной. Все убийства свершаются в несвободе; это она убивает. Толпа марионеток заполнила площадь, заполнила дома вокруг него, и, несмотря на свою изначальную треугольность, площадь снова сделалась конгломератом, символом города, вещественным символом марионеточности без родины, без надежды. И все-гаки у него, сидевшего здесь, была надежда на возвращение домой, надежда на добровольную несвободу, странно связанную со свободой Мелитты, надежда на легкое прощание. Так он все вспоминал Мелитту, пока она, растворившись, не вошла в него целиком, и когда вечером загорелись фонари, то в вершине треугольника, где соединялись его стороны, стоял теперь не пугающий символ суда, а символ возвращения и невинности, символ ребенка, избежавшего ада.
Через два дня он переселился в Охотничий домик. И еще до первого снега —была середина ноября, на асфальте вокзальной площади шуршали листья, внезапно упавшие с обнажившихся под ударами ветра деревьев в сквере, - он заехал на своем новом автомобиле за баронессой. Конечно, были при переезде большие и маленькие трудности и волнения: хотя основная часть багажа уже заранее была отослана, а то, что будет забыто, можно дослать или забрать потом, но все равно никак было не справиться с вещами, которые следовало увезти в автомобиле, и Хильдегард, которая уже две недели участво-вала в предотъездных хлопотах и полностью вымоталась, гневно напустилась на А.:
— Ну вот, вы этого хотели; теперь начинаются волнения, как я и предсказывала, и бог знает чем все это кончится.
Но веселое лицо баронессы уличало Хильдегард во лжи. В конце концов переселение прошло гладко. Баронесса оставалась веселой и в последующие недели становилась все веселей, она никогда еще не чувствовала себя так хорошо, уверяла она многократно. Весело отпраздновали рождество; заснеженный лес заглядывал в окна. Хильдегард в последний момент из-за простуды отказалась приехать, и это немного омрачило настроение. Но ненадолго.
ИСТОРИИ ПОСЛЕ ИСТОРИЙ
ГОЛОСА ИЗ 1933 ГОДА
Стихи. Год тридцать третий. Година из годин.
Грядет страна прощанья, подземный гул глубин!
Не обольщайтесь, люди,—
наш род неисправим.
Мы весь свой век пребудем
в хмелю, в чаду, в крови.
Мы алчем смертной кары,
милы нам плеть и кнут —
пусть татя их удары
до ребер обдерут.
Хрипя в тисках гарроты,
пусть злостный еретик
извергнет вместо рвоты
синеющий язык.
От гильотины славной
немал прогрессу прок,
и так бежит исправно
сквозь стул электроток.
Удавки из резины
скользят вдоль рей стальных,
и так висят картинно
по пять персон на них.
О, немцы все измыслят,
им стыд глаза не съест,
по чертежам расчислят
Голгофы новый крест,
подгонят по размерам
все скрепы у него,
чтоб бравым инженерам
к ним привинтить Того.
Обнажи главу и почти память жертв.