Они легли на землю и быстро подползли вплотную к таинственной фигуре. Это действительно был человек, скорее всего имевший принадлежность к гуму. Чтобы его труднее было заметить на фоне серых камней, он, как незадолго до этого Шварц, снял свою светлую накидку. Судя по его поведению, он не чувствовал никакой опасности и открыто, внимательно рассматривал скалы.
Когда преследователи подошли к нему совсем близко, словак выпрямился и, прыгнув вперед, с такой силой обрушился на свою жертву, что перелетел через нее и несколько раз перекувырнулся через голову. Лазутчик вскочил и хотел убежать, но попал в руки немца, который схватил его и заломил ему локти за спину.
— Веревку! — коротко приказал он напарнику.
— У меня их больше нет, — ответил тот, поднимаясь на ноги.
— Тогда достань у меня из кармана носовой платок.
Стефан стал доставать платок. В этот момент араб попытался вырваться, но где ему было сладить с могучим немцем! Руки ему связали, ноги оставили свободными, чтобы он мог сам дойти до лагеря.
— Кто тебя послал? — спросил Шварц. Не получив ответа, он приставил к уху пленника револьвер и пригрозил: — Говори, или я стреляю!
— Абуль-моут, — с неохотой выговорил араб.
— Ты должен был разведать обстановку в нашем лагере?
— Да.
— Где находится остаток гума? Говори правду, иначе будет хуже! Я проверю твои сведения.
— К югу отсюда.
— Как далеко?
— На расстоянии десяти ружейных выстрелов.
— Хорошо, иди вперед!
Можно представить себе ярость хомров, когда они увидели нового «гостя» и поняли, что им больше нечего надеяться на спасение. Пленник был связан по ногам, и его положили рядом с остальными.
Шварц выстрелил в воздух, чтобы Абуль-моут, который наверняка должен был услышать выстрел, подумал, что пуля сразила его дозорного. Затем он вместе с Хаджи Али и словаком, которого считал самым надежным, отправился разыскивать гум. Отец Смеха одолжил для этого ружье у одного из джелаби.
Трое товарищей двинулись прямо на юг, но, пройдя указанное пленником расстояние, никого не увидели. Тогда они под прямым углом свернули на запад и вскоре заметили белеющие в темноте бурнусы арабов. Подойдя к ним достаточно близко, они, не целясь, выстрелили из своих ружей, не столько затем, чтобы в кого-нибудь попасть, сколько затем, чтобы обратить арабов в бегство, что им легко удалось.
— Так-то лучше! Больше они не вернутся! — рассмеялся словак.
— И не пошлют нового шпиона, — прибавил Хаджи Али, — а если и пошлют, мы наверняка поймаем и его. Аллах был к нам милостив: мы победили опасного врага.
— Только не ты — ты, наоборот, чуть не убил нашего лучшего друга, — поддел его словак. — О тебе не будет сложено героических песен.
— Уж не о тебе ли они будут сложены, ты, Отец Большой Львиной Морды? Знаешь ли ты название хотя бы одного из моих народов и деревень?
— Я и знать не хочу этих названий, если они так замутняют зрение, что заставляют принять нашего эфенди за разбойника. До сих пор ты еще не давал мне такого верного доказательства твоей глупости.
— Уймитесь! — приказал шагавший впереди них немец. — Ты, Ибн-аль-Джирди, тоже допустил большую глупость.
— Я? — спросил словак изумленно.
— Да. У вас нет никаких преимуществ друг перед другом.
— И что же это была за глупость?
— Я хотел схватить Абуль-моута, но из-за того, что ты не дождался моей команды и выскочил раньше времени, это оказалось невозможным. Ты должен был дать им пройти еще несколько шагов!
— Я просто не мог сдержаться. У меня горячий нрав, но никто не сможет обвинить меня в трусости.
— Похвалы достойна только такая храбрость, которая сочетается с мудростью и хладнокровием, — возразил Шварц. — Из-за ошибки Хаджи Али пострадал только я, да и то несильно, а твоя поспешность будет стоить жизни многим путешественникам и сотням негров. Ах, если бы я заполучил сегодня этого Абуль-моута, можно было бы не сомневаться, что мидур из Фашоды навсегда обезвредит его!
— Ты прав, эфенди, — уныло согласился словак, — мое сердце полно печали и раскаяния. Но я все же надеюсь, что ты сможешь простить мне мое нетерпение, хотя оно и оказалось столь губительным!
— Разумеется, но при одном условии: я попрошу тебя за это, чтобы ты перестал осыпать других упреками, которых нередко заслуживаешь сам.
— О, эти упреки не стоит воспринимать всерьез. Хаджи Али — мой лучший друг. Мы искренне любим друг друга, и эта любовь ничуть не ослабевает даже тогда, когда мы ссоримся и выходим из себя. Не правда ли, славный Отец Смеха?