Услышав об этом решении, старый фельдфебель больше не смог держать себя в руках.
— Что?! — гневно вскричал он. — Я должен стать рядовым солдатом, да еще быть арестованным? Этого Аллах не допустит! Здесь есть люди, которые верны мне и не покинут меня!
Он гордо и одновременно испытующе оглянулся вокруг. Тихий ропот подтвердил правоту его последних слов. Тогда Абдулмоут выхватил оба своих пистолета, взвел курки и пригрозил:
— Пулю в лоб тому, кто посмеет мне противиться! Подумайте, ведь если я разжалую фельдфебеля, то следующие за ним чины продвинутся по службе. Разве вам это не выгодно? Или вы хотите, чтобы я и вас заковал в цепи, как бунтовщиков? Если нет, то заберите у него саблю и пистолеты и свяжите его!
— Что?! — воскликнул старый вояка. — Меня обезоружить и связать? Нет, лучше смерть! Стреляй же, если ты…
Не договорив, он выхватил саблю и угрожающе взмахнул ею, но внезапно ему как будто пришла в голову новая мысль. Он опустил клинок и медленно провел свободной левой рукой по своему бородатому лицу, может быть, для того, чтобы скрыть промелькнувшее на нем выражение, а потом продолжал совсем другим, смиренным и преданным тоном:
— Прости меня, господин! Ты прав, потому что ты начальник, и я обязан повиноваться тебе. Сделай меня рядовым солдатом. Но скоро я отличусь в боях, снова стану начальником. Аллах велик, и только ему одному известно о том, что должно произойти.
Эти последние слова прозвучали достаточно двусмысленно и, пожалуй, содержали скрытую угрозу, которой, однако, не заметил Абдулмоут. Он сам забрал у фельдфебеля оружие и сказал:
— Благодари свой возраст и мое великодушие за то, что я принимаю твои извинения. Ты обнажил против меня саблю, и за это ты заслуживаешь смерти. И все же я тебя прощаю. Я дарю тебе жизнь, но оставляю в силе тот приговор, который я объявил. Отведите его в тюрьму и свяжите покрепче, чтобы он не вздумал бежать!
Этот приказ относился к двум унтер-офицерам, которые тут же повиновались. Они встали по обе стороны старика и повели его в тюрьму, причем он пошел с ними без малейших возражений. Абдулмоут хорошо знал своих людей и действовал наверняка, обещая повышение: надежда на него мигом заставила даже самых преданных фельдфебелю унтер-офицеров отвернуться от него.
После этого все отправились к токулу коменданта и, обратившись предварительно к Пророку и всем святым халифам, стали тянуть жребий, кому оставаться в поселке. Пятьдесят солдат и унтер-офицер, которым он выпал, с бессильной яростью покорились судьбе, а остальные стали снаряжаться в дорогу. Перед тем, как все разошлись по своим хижинам, колдун объявил:
— Всякий правоверный мусульманин должен начинать свои путешествия в священный час аср. Но Аллах разрешил нам на этот раз выступить утром, и значит, не будет грехом против него отправиться через час: ведь полночь позади, и можно считать, что утро уже наступило. Слава Аллаху, благословенно будь его имя!
В походе принимали участие более четырехсот человек, которые должны были разделиться на два отряда. Первому предстояло поспешить на лошадях вперед и поймать обоих беглецов, а затем в условленном месте подождать остальных, следовавших частично на повозках, частично пешком. Первым отрядом командовал сам Абдулмоут, а вторым — тот унтер-офицер, который был назначен на место разжалованного фельдфебеля.
Через час оба отряда выстроились у ворот поселка. Впереди всех стоял знаменосец со священным знаменем в руке. Как ни бесчеловечна цель разбойного набега, все же он никогда не начинается без того, чтобы его участники не попросили Бога о защите и благословении, совсем так же, как в былые времена в церквях некоторых рыбацких поселков молились о «благословенном побережье». Колдун, который, как уже упоминалось, выполнял здесь роль священника и одновременно счетовода, встал перед солдатами рядом со знаменосцем, воздел к небу руки и громким голосом воскликнул:
— Помоги нам, о Господи, одари нас твоею милостью!
Эти слова все присутствующие должны были повторить хором. Затем факир продолжал:
— Благослови нас, о благословенный, о бессмертный!
Этот призыв тоже был подхвачен всеми в один голос. Он был обращен к Пророку, а первый — к Богу. Далее последовали обязательно предшествующие строфам каждой суры слова:
— Во имя Аллаха милостивого, милосердного!