Само собой разумеется, что о тюрьме с толстыми каменными стенами, преграждающими преступникам путь к бегству, здесь не могло быть и речи. Сооружение, к которому подошел сейчас унтер-офицер, даже нельзя было назвать токулом в полном смысле этого слова: это была обыкновенная яма в два человеческих роста глубиной, на дне которой стояли заключенные. Яму прикрывал тростниковый навес, защищавший преступников и их стражей от палящего солнца. В довершение всего яму никогда не чистили, так что пребывание в ней было мучительным даже для самого грубого и неприхотливого из здешних солдат.
В настоящее время в «тюрьме» находился один фельдфебель. Увидев приближавшегося белюка, стоявший на страже часовой деликатно отошел в сторону.
— Я тут принес тебе немного еды, — крикнул унтер-офицер, заглядывая в яму, — лепешки и жареную рыбу; такие лакомства, наверное, и не снились ни одному арестованному. Попозже я велю приготовить маризу, и его ты тоже получишь целый горшок.
— Аллах вознаградит тебя за твою доброту, — ответил фельдфебель, стоявший по колено в полусгнивших нечистотах, — но у меня что-то в этом вонючем месте пропал аппетит.
— Тогда сохрани пока эту еду, а потом съешь, когда проголодаешься!
— Что ты, разве здесь место хранить еду? Мне совсем некуда ее деть.
— Ты прав — для этой цели яма и вправду не очень подходит. Если хочешь, я заверну тебе еду в покрывало.
— Спасибо Аллах дал тебе доброе и благородное сердце. Ведь я никогда не обращался с тобой сурово?
— Нет, ты относился ко мне справедливо.
— И ты не можешь упрекнуть меня в том, что я когда-нибудь оскорбил тебя или обделил добычей?
— И этого не было, — подтвердил унтер-офицер, не понимая, куда клонит его собеседник.
— Тогда, может быть, ты согласишься оказать мне услугу и тем заслужить благосклонность Пророка?
— Что я должен сделать? — насторожился белюк.
— Разреши мне подняться наверх и пообедать вместе с тобой. А потом снова посадишь меня в яму.
— Не обижайся, но этого я не могу сделать.
— Кто тебе это может запретить? Ты же сейчас хозяин поселка. Разве ты не волен делать все, что тебе вздумается?
Самолюбие белюка было задето, и он гордо ответил:
— Я — комендант. Все, что я пожелаю, будет исполнено.
— Значит, ты просто не хочешь облегчить мои страдания. Не думал, что ты откажешь мне в такой малости!
— Но это слишком опасно: ведь тебе ничего не будет стоить сбежать из тюрьмы.
— Убежать? К сожалению, это совершенно невозможно. У меня нет оружия, так что не успею я сделать и шагу, как получу от тебя пулю в спину. И даже если ты не станешь стрелять, то твоих пятидесяти молодцов вполне хватит, чтобы поймать меня и прикончить.
— Что правда, то правда, — задумчиво протянул белюк.
— Зато, если ты все же выполнишь мою просьбу, я сумею как следует тебя отблагодарить. Я ведь не собираюсь торчать тут вечно. Абуль-моут умеет ценить мою службу, и как только вернется, он тут же снова сделает меня баш-чаушем.
— Честно говоря, я тоже так думаю, — признался унтер-офицер.
— Так что же, ты согласен ненадолго выпустить меня из этой дыры?
— Хорошо, я сделаю это. Но я прикажу охраннику держать ружье наготове и стрелять, как только ты отойдешь от края ямы больше, чем на два шага. Не обижайся, ведь я выполняю свой долг!
— Я вполне понимаю тебя. Это действительно твой долг, и ты очень хорошо делаешь, что не забываешь о нем!
Когда белюк повернулся к часовому, чтобы отдать ему упомянутое распоряжение, баш-чауш погладил свою бороду и удовлетворенно про себя пробормотал:
— Ну что же, начало положено. Будем надеяться, что он и дальше пойдет у меня на поводу. Я никогда не вернусь в эту яму, и Абуль-моут, разрази его Аллах, не посмеет больше разжаловать ни одного чауша.
Белюк вместе с часовым приблизились к краю ямы и бросили старику веревку, по которой тот взобрался наверх. Оказавшись на свободе, он сел на землю и немедленно принялся за еду. Охранник снова отошел на почтительное расстояние и остановился, не спуская глаз с фельдфебеля, готовый стрелять в него при попытке к бегству. Унтер-офицер уселся рядом со своим пленником и, с удовольствием глядя, как тот уплетает рыбу, сказал: