Ничего, вопросы к Косте подождут. К Добряку у меня тоже есть несколько интересных вопросов.
– Я предлагаю сначала спуститься внутрь убежища, – серьезно сказал Добряк. – Такие темы на открытой местности не обсуждают.
Он откинул крышку люка с искусственной травой поверх нее и выдвинул знакомую нам лестницу. Что самое интересное – когда в прошлый раз я видела эту лестницу, Добряк был к нам не так добр, как сейчас. Бегали от него мы тогда со второй космической скоростью.
По одному, мы стали спускаться вниз. Меня учтиво пропустили вперед.
Внизу все сияло блистательной чистотой – битых стекол, которые раньше лежали под лестницей на полу, уже не было; битые лампочки, вкрученные в вертикальный лестничный туннель, судя по всему, были убраны; кучи всякого хлама, который лежал раньше повсюду, были теперь аккуратно отсортированы, и лежали так красиво, что, если немного зажмурить глаза, показалось бы, что это не убежище Часового, а скромненький, но уютный жилой домик.
Навстречу мне вышла девушка полного телосложения и, мило улыбаясь, поздоровалась со мной и с Костей, который в этот момент неловко спрыгивал на пол, чуть не упав на спину.
– Знакомьтесь, это – моя сестра, – весело сказал Добряк сверху.
– Жанна, – назвала себя девушка, и мы с братом ответили ей.
Тем временем, Добряк, окончательно спустившись, продолжил презентацию сестры.
– Вы, наверняка, уже заметили, как здесь чисто? – спрашивал он, активно показывая нам руками, куда смотреть. – Это ее заслуга! Вы же помните, как было тут раньше?
Он говорил так просто и открыто, словно мы и не бегали от него, а он не пытался нас убить.
Жанна же стояла в сторонке и краснела каждый раз, когда он говорил о ней. Но и не призывала его замолчать. Значит, ей нравилось, что он ее хвалит?
Впрочем, чего я удивляюсь? Я сама это люблю! И как мне хотелось тогда, чтобы Костя тоже рассказал им, какая я молодец!
Но он молчал. Слушал и кивал.
Я свято верила, что я молодец. Я же практически заключила мирный договор с самим Телепатом!
Никакая я не молодец. «Молодцы» не проявляют слабостей, которые приводят к потере ценности человеческой личности или даже жизни.
– Впрочем, давайте ближе к делу, – загадочно оборвал сам себя Добряк. – Или вы хотите отдохнуть после пути?
По всему виду Кости, от самой непослушной волосинки на его макушке и до самых кончиков его пальцев на ногах, он прямо-таки мечтал рухнуть на пол и спать прямо там, совершенно игнорируя важность отчета Добряка. Но он мужественно отказался.
Добряк кивнул в знак понимания и уважения – ведь и он замечал состояние Кости.
Я не знала, как обращаться к Добряку – имя его было мне неизвестно, а называть его Добряком было для меня как-то дико. Не знаю, почему. Поэтому я всячески избегала тех моментов, когда надо было бы к нему как-то обращаться. Я просто ждала моментов, когда он смотрел на меня, и начинала говорить, прямо глядя ему в глаза, всем видом показывая, что я обращаюсь именно к нему.
А еще я ждала, когда же Жанна назовет брата по имени, чтобы я его наконец узнала! Уж я-то не пропущу этот момент, мне моя память этого не позволит.
Меня сейчас терзал еще один вопрос: что же случилось в тот момент, когда мы с Владимиром были готовы пожать друг другу руки? Может, Майя знала ответ?
Ее голос прозвучал у меня в голове:
– Ничего не знаю. Моя память ограничена твоей. Я знаю лишь то, что знаешь ты, а ты не знаешь, что случилось там, потому не знаю и я.
Ответ меня так внезапно расстроил, что я прослушала начало отчета Добряка. Хорошо, что моя память абсолютная! Я, сосредоточившись, прослушала в уме все то, что мой мозг запомнил.
А рассказал Добряк вот что. Пока он патрулировал местность вокруг, он заметил, как по небу пролетал какой-то человек. Он не выглядел обычным (какой обычный человек будет летать по небу?), но и не выглядел страшным или враждебным.
– Сначала я посчитал, что это Ксиан, – продолжил Добряк уже в режиме реального времени, – но потом подумал: что ему там делать, когда он безвылазно сидит в своей лаборатории? Да и похож он был на Ксиана. Кстати, как успехи с лекарством?