В последующие дни Лейсян была ласкова, мягка и покорна. От яростного сопротивления первого раза, когда она царапалась и кусалась, защищая свое детство, не осталось и следа. Конечно, никакого чувства, кроме, может быть, ненависти к насильнику, она не испытывала. Но помимо этого она, будучи здравомыслящей и теперь уже женщиной отлично понимала, что только заступничество, пусть и невольное, Максима спасало ее от доли, постигшей сестер и остальных женщин. После многих суток, наполненных неослабевающим вниманием множества козаков, соскучившихся по женскому телу, выживших существ — назвать окровавленное молчащее или наоборот воющее нечто людьми было уже нельзя, ожидал рабский помост где-нибудь в Киеве или Новогороде. Она же отделалась, можно сказать, легким испугом, и прилагала все усилия, чтобы этой самой защиты не лишиться.
Десять дней, оставшиеся до отхода россов от Сарай-Бату, и большая часть дороги назад пролетели без активного участия почти не вылезавшего из своего шатра Максима.
Глава 41
— Видимо чем-то прогневил я Всеотца… — раздумывал тяжело вздыхая Гафият, сотник личной стражи Улагчи-оглана. Идти с таким к великому хану не хотелось совершенно. — О Всеотец! Избавь меня от сей доли. Клянусь, пожертвую тебе кровь десяти вороных и десяти белых жеребцов!
Гонец, принесший это послание, был сер и вымотан настолько, что не мог сам передвигаться. Как вывалился из седла во дворе ханского дворца, так там и слег. Вот и пришлось сотнику взять на себя обязанность доставить письмо адресату. Но расспросив хрипящего посланца, какая именно весть содержится в письме, он заметно приуныл. За такое могут снести голову даже великому вазиру, не то, что какому-то сотнику из опальной семьи.
Память рода Борджигинов очень и очень долгая. Особенно, на провинности своих рабов. И всего-то неудачно пошутил прапрапрадед Гафията с позапрошлым великим ханом, а до сих пор вся семья мучается. Каких усилий стоило их роду продавить назначение старшего в семье сына на такую, совершенно не хлебную, хотя и слегка почетную должность, известно только Всеотцу. «Сколько табунов ушло, сколько монет поменяло своих хозяев. И самое главное, никаких перспектив выделиться и отбить обратно затраты. Ни тебе заговоров раскрытых, ни поручений тайных… Так и помру простым сотником… А с такой вестью — это произойдет прямо сегодня!» — раздумывал сотник.
И как будто Всеотцу было мало сваленных на бедного Гафията проблем. По дороге к тронному залу великого хана в коридоре дворца сотник встретил вазира. Того самого вазира. Азхара.
Сейчас, пока в городе отсутствовал вазир-и азам, Азхар чувствовал себя великим и могучим. Его слова боялись почти столько же, сколько и слова его повелителя, а может и больше. Ведь что взбредет в голову Борджигина предугадать было еще возможно, а чего захочет этот…
Поэтому, Гафият поклонился идущему навстречу Азхару и его дюжим охранникам глубоко и издалека, подумав просебя: «Принес же ифрит этого выскочку! Ну почему кто-то долго и мучительно карабкается на гору, а кто-то, как этот например, раз и на крыльях, на вершине?! И за что его к себе приблизил хан? Он же туп, как подкова, и умен, как осел! За что? Только за то, что он полностью соответствует своему имени?[93] Или за то, что он отлично согревает постель своего господина, что тот уже последнее время почти забыл дорогу в свой гарем? Только за это? Чтоб тебя свиньи сожрали!»
Беда почти уже миновала мимо, но к несчастью, брошенный вскользь вазирем на сотника небрежный, пренебрежительный взгляд, зацепился за свиток в руке. Азхар остановился.
— Что это у тебя?
— Донесение, блистательный.
— Откуда? О чем?
— Из Сарай-Бату, блистательный. Россы напали на город, блистательный.
— Опять? И чем все кончилось? Наверное, как обычно. Впрочем, откуда тебе знать раб… Давай письмо сюда, я прочитаю и передам его содержание…
— Осмелюсь возразить, почтеннейший. На нем печать самого вазир-и азама, отдать в руки великому хану. Я не могу позволить, чтобы свиток развернула чужая рука.
Азхар побагровел и громко втянул в себя носом воздух. Двое охранников по бокам вазиря напряглись. Впрочем, ничего сделать было нельзя. «Конечно, жизнь этого смерда не стоила ничего. Хоть всю сотню вырежи — обожаемый господин только попеняет ласково. Но за сломанную печать… Это уже покушение на его власть… И что с того, что там очередная победная весть, а как может быть иначе? Важно то, что убей хоть всех рядом, все равно донесут. Как пить дать донесут. Скоты…!»
— Давай сюда послание.
— Зачем, господин?
— Ты перечишь мне, пес?
— Нет, господин.
— Хорошо. Что ж. Пусть так. Я и не собирался вскрывать письмо. Но ты слишком долго его несешь. Радостная весть должна дойти быстрее до хозяина. Я его сам доставлю ее. — Только из-за того, что сотник стоял все еще согнувшись, Азхар не увидел дикого облегчения и злорадства на лице гонца. Аккуратно воин протянул вазиру письмо. Тот небрежно забрал его, и что-то вспомнив, договорил.
— И еще, как тебя там..? — спросил вазирь.
— Сотник Гафият, господин.
— Я запомню тебя. Сотник Гафият — со значением проговорил Азхар. — А сейчас, пока еще сотник, пойдем со мной. К великому хану.
Улагчи-оглан, сын Бату-огула из рода Борджигинов, великий даругачи Улуса Джучи, великий хан золотой орды, изволил скучать. Лежа на подушках, он равнодушно наблюдал за танцем наложниц, одной рукой зачерпывая спелые, темно-бордовые зерна граната с блюда, а другой — теребя весящую на поясе саблю.
— Мой господин! — радостно поприветствовал своего хозяина вазир Азхар.
— А! Мой мальчик. Что привело тебя ко мне в столь неурочный час.
— Добрые вести, мой господин. Вот письмо от уважаемого вазир-и азама. — Подойдя на дозволенную дистанцию к ханскому возвышению, вазирь передал письмо в руки слуги.
— И о чем же письмо? — с легким любопытством распечатал свиток великий хан.
— О великой победе, мой господин!
— Да? — и Улагчи-оглан с интересом начал читать письмо.
— Да, мой господин! Напали россы числом огромным…
«Мой господин. О великом горе должен с прискорбием сообщить я вам. В начале лета напали и осадили россы столицу провинции, город Сарай-Бату. И хотя было их всего тысяч десять, смогли совершить они невиданное. С попустительства Всеотца, или за грехи наши, обманули нас россы. Письма послали лживые, с помощью предателей степных, что чума в городе. И убоялись ее мы…»
— Но стены Сарай-Бату неприступны! И разбиты были россы! — продолжал разоряться, довольный своим весьма посредственным красноречием Азхар, не замечая, что его господин замолчал и буквально прикипел глазами к листку пергамента.
«…Город полностью разорен. Половина — сгорела. Все жители, и свободные, и рабы, угнаны. Я с великим трудом нашел сотню, чтобы поведали о судьбе…»
— …И кланяется тебе бекляре-бек…
«…Фаяз ибн Сатар посажен на кол в парке своего дворца. Все его…»
— …За мудрость твою великую…
«… по всему, под предводительством некого Максимуса, который по твоему слову, мой господин, желал выкупить…»
— …И обещает великие дары…
«…тоже опустошена. Можно сказать, да простит меня Всеотец, что в твоем улусе, мой господин, провинции и стольного ее города Сарай-Бату больше нет. Я готов понести любую кару за…»
— И победа сия будет вспоминаться в веках всеми нашими потомками! Да будет так всегда! — гордо закончил было свою наполненную пафосом речь Азхар, и только успел чуть довернуть голову…
Кто-то думает, что сытая богатая жизнь разлагает. Конечно, в кой-то мере это так и есть. Но тот, кто поддается таким соблазнам, не долго будет ими наслаждаться. Род Борджигинов всегда рождал отличных воинов. Они бывали слабыми правителями, плохими дипломатами, но войнами — великолепными всегда. Ведь по-другому и нельзя — свои же братья лишат трона вместе с жизнью, как часто и случалось. Вот многие и обманывались глядя на томно развалившегося хана, про себя сравнивая его с зажравшимся толстым котом, а на самом деле это была просто маскировка. И не котом был Улагчи-оглан, а пардом!