На этом месте крестный наливал Мартьянову стопку, но они не пили, а, жмуря глаза, заводили другую, не менее грустную, вроде той, что теперь так бездарно поет Жанна Бичевская: «У церкви кареты стояли». Или балладную «Поедем, красотка, кататься, давно я тебя ожидал». Это когда они сидели вдвоем. А когда было много гостей, женщины запевали «Златые горы» либо пресловутого «Хас-Булата». До сих пор мне не понят но, почему простые люди любили петь этого «Хас-Булата». Ведь ни «чинары густой», ни кавказских ковров в Тимонихе и слуху не было. Крестный обычно не пел «Хас-Булата», разве лишь за компанию… А вот когда появилась «Катюша» на слова Исаковского, крестный заставил меня переписывать слова на отдельный листок. В то время я уже учился и старательно выполнил поручение.
Пели в застольях помимо упомянутых «Комарочков» и «Эдакой ты, Ваня» общеизвестную «По Дону гуляет». Меня отпугивали непонятные слова: «Вот тронулся поезд, обрушился мост». Почему мост обрушился, и почему дева плачет, да еще не просто дева, а невеста?
Недавно написался у меня рассказ «Колоратурное сопрано», в нем звучит песня, которую певала моя мать: «Помню, я еще молодушкой была». Как и что певала моя матушка? Об этом говорить можно очень долго, но здесь главное для меня не слова, а мелодии и манера пения. Например, некрасовскую «Коробушку» мама пела совсем, совсем не так, как поют ее прославленные хоры и солисты! О, я не смогу объяснить, как… Это мне, пожалуй, не под силу… Вернемся лучше опять к божаткам и крестному.
Помню, с какой осторожной торжественностью я уводил младших сестру и брата в гости к божатке Евдоше и божату Никанору. Мы долго топали полями и тропками в заветную Гридинскую, сперва вдоль речки, потом вдоль озера, опять вдоль речки, среди цветущих лугов, не замечая ни травяных запахов, ни вселенского птичьего пения. Мы сами были и душистыми лазоревыми цветами, и небесными птахами…
У Никанора и божатки, как у Коклюшкиных, деток своих тоже не было, родственную пустоту заполняли мы, дочки Никандра, жившие через дорожку, и четверо детей Виктора, обитавших в соседней деревне Помазовской. В Иванов день требовалось посетить и дочек Никандра, и семейство Виктора. Сыновья Виктора и дочки Никандра, Фаина и Зоя, всегда считали нас родственниками. Одна рано окривела, другая… Колхозный теленок был причиной краткого пребывания в тюрьме кривой Фаины во время военного лихолетья. Зоя оказалась сначала в Пундуге, затем где-то в Сибири. Там или еще в Пундуге родила сына. Этот Никашин внук попал в Сибири в колонию. За что — не известно. Там в тюрьме ему попалась в руки моя книжка, он послал мне письмо, как чеховский Ванька Жуков, наугад. Письмо меня нашло, я ответил. Дальше, в связи с Никашиным отпрыском, приходят на память сразу три песни: «Александровский централ», «По диким степям Забайкалья» и «Бродяга» (не путать с индийской песней из фильма с Раджем Капуром). Три эти русские песни певала вся наша родня, особенно про Байкал и про тайгу, «где пташки одне лишь поют», и про котомку, в которой «сухарики с ложками бьют». Увы, времена изменились в худшую сторону! Наш «сибиряк» взял на ферме лом, выдрал на моих воротах пробои, затем выдрал и пробои в двери, что ведут в избу. (Из «родственных чувств», что ли?)
Он даже полежал на моей кровати, может, и заснул, пьяный, а утром утащил подарочные часы Анфисы Ивановны, «Спидолу», барометр и что-то еще. Пытался утащить и телевизор «Юность», но бросил середь пола. Хорошо, что не тронул охот ничье ружье, висевшее на лосиных рогах.
Не стал я писать бумагу «по факту грабежа» и поэтому сам угодил в опалу. И милиция, и прокурор долго, несколько недель, меня донимали: когда, дескать, напишешь, он у нас опять попался, уже за другую кражу. И хотя я выдержал «нападки» силовых, так сказать, структур, спас парня от суда, но все мои старания оказались напрасными… Его выпустили из каталажки, он исчез, начал опять воровать, ездить… «Мы его все равно найдем!» — уверено заявил начальник милиции. И сдержал грозное обещание: беднягу изловили и опять, уже через суд, посадили. Из колонии он опять написал мне письмо… с просьбой прислать папирос. Обокрал, да еще и посылку от меня клянчит! Не стал я собирать ему посылку, а теперь каюсь. (Впрочем, у самого тогда денег не было, началась гайдаровская эпоха.) Все равно, как вспомню его, пахнущего мочой, наверное, туберкулезного, так и жалею, что не послал ему посылку в Шексну. Жив ли сейчас этот несчастный внучек Никаши Шабурина? Не знаю. Писем больше не приходило…