— Вязкое дно… Это не зря сказано. Сваи бить не приходится… Какие же опоры поставить?
— Эх, а хорошо бы сваи! Чего лучше — свайный мост. Просто и надежно.
— Хочешь легкой жизни на фронте — не выйдет.
Перебрасываясь несозревшими еще мыслями и подзадоривая друг друга, мы наконец решили сообща: река не широка, достаточно одной промежуточной опоры. Бревен хватает, сделаем сруб, утопим посреди реки и завалим его изнутри камнем.
Тут же ребята взялись за карандаши — подсчитать, какова по площади должна быть подошва сруба, чтобы при нагрузке в 200–250 пудов он не увяз в тине, а прочно бы стоял на дне реки.
Тем временем возвратился профессор.
— Ряж? — сказал он. — Правильное решение.
Он прошелся по комнате, остановился перед ящиком с песком и сложил из палочек клетку.
— Ряж, — повторил он, — это правильно. Но… — И профессор принялся ударять пальцем сбоку по клетке. Палочки начали расползаться. — Но… я предупреждал — река коварная. Внезапный паводок! — уже резко отчеканил он. — Ветер, волны. Течение убыстрилось, и ряж под мощным напором прибылой воды…
Мы все, затаясь, не сводили глаз с ящика, где рука Ушакова расправлялась с найденным нами решением.
— А на мосту, — объявляет профессор, — люди, кони и артиллерия!
И он, заложив руки за спину, наклоняется поочередно к каждому из нас и всматривается в озадаченные лица.
— Что предпримем, господа, а? Мы с вами головой за переправу отвечаем!
Пошли суматошные советы. Ушаков пренебрежительно отмахивался:
— Не на базаре мы, не на базаре… чтоб шурум-бурум!
Кто-то из ребят подтолкнул меня: «Ну-ка, смекай, путеец…» И я оказался у доски. Ушаков тотчас вложил мне в руку мелок.
— Ряжа уже нет, — напомнил он. — Следовательно… пролет моста увеличился. Значит…
— Значит… значит… — принялся я твердить, пытаясь понять профессорскую подсказку. Наконец у меня вырывается:
— Прекращаю движение по мосту!
Профессор было кивнул в знак согласия, но тут же заметил иронически:
— Насовсем?
Я понял, что надо сказать «нет». Смекаю: «Ряжа нет, пролет стал вдвое больше. Значит, значит… чтобы мост не рухнул…» И громко говорю:
— Ставлю подкосы из бревен, уперев их в берега!
Профессор удовлетворенно улыбается и тут же возражает:
— Но длина моста — шесть сажен, а бревна трехсаженные. Подкос здесь — как гипотенуза в треугольнике: длины бревна для подкоса не хватит.
— Тогда завожу между концами подкосов ригель.
Ушаков:
— Решение было бы правильным. Но, на вашу беду, оставшиеся бревна тонки, и ваш подкосно-ригельный мост не выдержит заданного груза…
— Выдержит! — протестую я, начиная злиться на профессора: «Только и знает, что усложнять задачу». — Выдержит, — настаиваю я. — Из тонких бревен сделаю толстые…
— Как это?
— Сплочу попарно.
— Чем? Собственным поясным ремнем?
Я отмахиваюсь от насмешливой шутки.
— Не раззява я, господин полковник. При мне на возу полевая кузница и припас материала. Кузнец да плотники живо собьют каждую пару бревен болтами — и не пикнут мои подкосы, будут работать как миленькие!
Профессор Ушаков редко улыбался на занятиях. А тут, гляжу, одобрительная улыбка. Похвалил меня за напористость.
Учебная наша группа получила у строгого профессора зачет.
Веселым, порой даже озорным держался профессор Виктор Васильевич Яковлев: светлая бородка, усы, небрежно прибранные волосы. Бывало, войдет в класс — все вскакивают, а дежурный юнкер, рванувшись со всех ног, начинает докладывать: «Господин полковник! Учебная группа номер…» Зная повадку профессора не дослушивать рапорт, дежурный даже ноги расставляет, преграждая ему путь на кафедру. «…Группа такая-то, — спешит дежурный, переходя на скороговорку, — готова для занятий фортификацией. Налицо столько-то. Отсутствуют по уважительной причине…»
Но где же полковник? Дежурный ловит себя на том, что продолжает рапорт пустому месту. В классе хохот. А профессор уже на кафедре. Смеется вместе с классом. Но парня не обидит. Между тем за шуткой — уже другая. Вот он обратил взор к иконе в углу, сделал скорбное лицо: «Боже милостивый, когда же мы перестанем иссушать молодые души этими казенно-суконными рапортами!» Или: «Ну почему бы не приветствовать появление обожаемого профессора стихотворной строкой из Пушкина, Лермонтова, Тютчева — ведь есть же на свете слова живые!..»
Мы, юнкера, смущены: уместно ли в классе говорить такое?
Но профессор, по-видимому, знает и чувствует границы дозволенного вольнодумства. А мы старого озорника, конечно, не выдадим.