— Стой-стой! — оторопел Татищев. — Навалил сразу!.. Давай про Илью.
Кирша поудобнее расположил гусли на коленях. Струны зарокотали. Кирша запел, прикрыв глаза. Былина была как брага: потихоньку овладевала и мыслями его, и телом, будто уносила по течению с мягкими водоворотами.
— Погоди! — грубо оборвал Татищев.
Кирша споткнулся. Недосказанные слова впустую звякнули в окошко.
— Ты можешь только дело излагать? — спросил Татищев. — Ну, без всяких онёров? — Татищев передразнил обращение Ильи Муромца к своему коню: — «Ах ты волчья сыть да травяной мешок, не бывал ты в пещерах каменных, не бывал ты, конь, в тёмных чащах…» Мне потребно представленье иметь, что там приключилось, а не кружева эти бесполезные распутывать!
— Дак в них-то вся и суть! — обиделся Кирша. — Это ж песня! Её надо с перепевами петь, зачины повторять! Что за колыбелька, ежели не качается?
— Понятно, — помрачнел Татищев. — У меня, Данилов, на такую поэтику нету времени. А былины все твои я ещё в детстве слышал. Ничего нового.
— Ну дак сам себе и пой тогда.
— Не злись! — велел Татищев. — Я ведь тебя не для забавы дёрнул. Я не дитя и не кабацкая теребень. Мне народное зрение на гишторию любопытно. Какие песни знаешь про царя Грозного или ещё поближе к нашим годам?
— Много насыплю, за пазухой не унесёшь.
— Бумага унесёт. Говори.
Кирша задумался, колупая струну.
— Знаю песню, как Малюта Скуратов осерчал, что князь Скопин спас Москву от ворога, и в отместку отравил его на победном пиру.
— Известное дело, — сказал Татищев. — Давай другое.
— Как царица Марфа Матвеевна разоблачила Гришку Отрепьева, что самозванец, и Гришка с горя на копья сбросился, а евонная Маринка обернулась сорокой и в окно улетела.
— Басня!
— Как царь Алексей Михалыч с войском три года стоял под Ригой, пока сердце не заскучало.
— И о чём тут петь?
— Про Стеньку Разина могу…
— Не добро державным позором трясти!
— Как селенгинские казаки ходили в поход на мунгальские земли и попали в засаду. Как Комарский острог на Амуре оборонялся от богдойского князьца с силой поганой…
— То всё мелочи для государственной гиштории.
— Как царь Пётр Шлюшенбурх осаждал…
— Тому и ныне свидетелей — три полка!
— Да тебе не угодить! — опять обиделся Кирша.
Татищев нахмурился в раздражении.
— Мне в Кунгуре поведали о местном яром чудище — подземном звере Мамонте. В облике оной твари мужики истолковали происхождение пещер. Знаешь ли ты подобные заводские сказания? О чём тут люди говорят?
Кирша хмуро посмотрел на серебряные цветы заиндевелого окошка.
— Про Ермака говорят.
— А про заводы?
— Ермак и есть заводы, — сказал Кирша.
— Ну, спой, — с сомнением согласился Василий Никитич.
Кирша удовлетворённо засопел и подвинул гусли на коленях:
— Как на Волге понизовой, на славной пристани,
Думу думали удалы добры молодцы,
Все разбойнички лихие да отчаянные.
Толковал им атаман Ермак Тимофеевич…
Песня была длинная: про гнев Ивана Грозного и зов Строгановых, про трудный поход по таёжным рекам в Сибирское царство салтана Кучума и про свирепые баталии с татарами, про то, как Ермак царю Сибирь подарил, и про то, как отклонил царские милости ради защиты Сибири — а потом и погиб в неравном бою. Это песню Татищев дослушал до конца, придирчиво хмурясь.
— Всё ты переврал, — наконец сказал он Кирше. — Что это за солдаты у Ермака? Какие зимние квартиры? Какие баталии? Тогда слов таких не было! И лодки у Ермака были стругами, а не коломенками! И вообще: где заводы?
— Ермак по Тагилу проплыл, это наша заводская река, — пояснил Кирша. — А караваны с железом заводы по Чусовой спускают — Ермаковым путём.
— И что с того? — разозлился Татищев. — Полая ты башка, Данилов!
Кирша тоже разозлился.
— Ты на заводы со шпагой своей пёс знает откуда прискакал! — сдерзил он. — А люди наши на Ермака равняются, а не на твою шляпу пирогом! Ермак нам всем указал, что дело важнее всего — богачества важнее, славы, милости царской, самой жизни! Ермаково дело — Сибирь, а наше — заводы!
Татищев недоверчиво фыркнул.
— Я тебе про Симеона Верхотурского ещё спою! — сердито пообещал Кирша. — Может, под шляпой-то и мыслишки закопошатся?
Праведник Симеон жил сотню лет назад. Был он портным: бродил по слободам и шил шубы. Никакой особой чести не имел. Помер — похоронили. А лет сорок назад его гроб всплыл из могилы, и люди увидели нетленные мощи. По деревням зашептались о новом праведнике, но только на горных заводах наконец-то поняли, какую истину провозглашал Симеон. И Симеон Верхотурский стал заводским заступником, святым доменных печей.