Акинфий Никитич лежал и думал о своих бедах. Да, он отвёл Ваську к демону, но ведь Васька сам настырно лез в заводские дела. Он, Акинфий Никитич, отпихивал его — а Васька не унимался. И с демоном Ваське было не разминуться. Всё к этому катилось. Он, Акинфий Демидов, ещё пощадил племянника: выволок из подвала, не дал демону дожрать жертву и сжечь.
А Невьяна… Она же не дура: знает и правила, и нравы. Знает, в какой вертеп превратилось семейство Демидовых в Туле. Знает, как созидаются заводы, — сама носила взятки Бирону и переправляла тайные письма. Уж ей-то ведома истина: заводы стоят на мертвецах. Ведомо, что натура и держава, народ и судьба человеческая — это косная твердь, которую не побудить к творению никаким добром. Такую жестокую правду и должен был усвоить Васька, но не усвоил. А Невьяна должна была всё принять, но не приняла. И сейчас Акинфия Никитича душила тоска неизбывного одиночества.
Он не заметил, как заснул. А проснулся от резкого стука — за стенкой кто-то что-то уронил. Трудно было сообразить, сколько времени пролетело, но светильник уже погас. Акинфий Никитич поднялся, впотьмах набросил на плечи свою шубу и нашарил скобу на двери чулана.
От ночного уличного холода перехватило дыхание. Обширное подворье было пустым. Под луной искрился истоптанный снег. Избы «сирот» темнели словно стога, а в слюдяных оконницах многосоставного общежительства кое-где тлели огоньки лучин. Акинфий Никитич направился к Свято-Троицкой часовне: большая, как дом, она стояла на отшибе. Хрустя снегом в тишине, Акинфий Никитич проходил мимо крылечек, лесенок, взвозов и простенков; соединённая «стая» казалась плотно сросшимся бревенчатым городком.
За углом открылась часовня. Почему-то со всех сторон она, будто для тепла, была высоко обложена вязанками хвороста. От часовни навстречу Акинфию Никитичу по дорожке меж сугробов пробиралась сама Павольга.
— Как Василий? — останавливаясь, спросил Акинфий Никитич.
Павольга тоже остановилась. Она смотрела на Акинфия Никитича так, будто раньше никогда его не видела, но не осуждая, а как бы изучая.
— Не одолели мы злого духа, — сказала она. — Святой водой и кропили, и поили, крест прикладывали, молитвы уже по третьему кругу читают, а душу из плена не вырвали. Твой Василий — как отрок малоумный. Не вступается Господь. Не вернуть нам тебе племянника, Акинфий. Слабы мы пред Сатаной.
Акинфий Никитич наклонился, зачерпнул снега ладонью и вытер лицо.
— И что делать, матушка?
— Ничего, — ответила Павольга. — Уповать, авось Господь смилостивится.
И Акинфий Никитич вдруг ощутил угрюмое облегчение. С Васькой он сломал преграду. Перешагнул черту — как давным-давно было с батюшкой. С таким большим грехом на душе все другие грехи станут малыми. По силам.
— Пускай Васька пока у вас лежит, — сказал Акинфий Никитич Павольге. — Утром, как рассветёт, я сани с возницей пришлю. В Шайтанку его отвезут.
Павольга молча кивнула.
Акинфий Никитич уже повернулся, чтобы уйти, но помедлил.
— Скажи, мать, бог не помог вам, потому что я не попросил, да?
Матушка Павольга двоеперстно перекрестилась.
— И без тебя нашлись добрые люди. Саму Лепестинью к нам привело. Она — лучшая молитвенница на заводах. Она и сейчас по Василию плачет.
* * * * *
В кладовой Егоров выдал Савватию гвозди и свёрнутый отрез холстины.
— Остатки верни, — потребовал он. — Верни.
— Ну и скопидом ты, Степан, — ответил Савватий.
На улице стемнело. Свежая, ещё чуть зеленоватая луна высветила башню от острого шатра до подножия. Башня клонилась, точно корабль под ветром. В высоте на бланциферной доске блестели стрелки курантов.
Татищев с помощниками уже закончил свои опыты в пробирном горне; Савватий забрал ключи от башни и для себя нагрёб на блюдо углей из горна, хотя башня и так прогрелась до восьмерика. В часовой палате он поставил блюдо на пол, но подальше от тонких проволочек музыкального механизма.
В свете лучины часовая палата выглядела волшебным гранёным ларцом из прихотливо завитой серебряной филиграни. По узорам изморози на окнах разбегались алые и лазоревые искры. Всё вокруг мерцало и переливалось, лишь дыры от выбитых стёкол в двери зияли глубокой и морозной тьмой.
Савватий придвинул лавочку, влез на неё и примерил холстину, отмечая мелом очертания куска; спустившись, расстелил холстину на полу и ножом отрезал лишние края; затем снова влез на лавочку, держа во рту пучок тонких гвоздиков, и принялся осторожно приколачивать холстину к дверной раме.