Внизу заскрипели ступени деревянной лестницы, и в часовую палату поднялась Невьяна. Она была в тёплом платочке и короткой шубейке. Она молча озиралась, как будто что-то искала. Савватий спрыгнул на пол и выплюнул в ладонь неизрасходованные гвозди. Душа его тоже словно бы стремительно заросла изморозью. Он не знал, что делать.
Невьяна провела пальцами по струнам музыкальных проволочек.
— Я спросить хочу, — сказала она.
Савватий ждал. Он чувствовал, как башня бесконечно падает в ночи.
— Я давеча видела тебя в доме в сенях у двери из подклета… — Невьяна не смотрела на Савватия. — Ты тайком от Акинфия залезал под башню?
— Да, — кивнул Савватий.
Невьяна помедлила, точно перед решающим шагом.
— Там демон сидит?
— Там логово его.
Вот теперь Невьяна глянула Савватию в глаза. И Савватий понял: она пришла не столько затем, чтобы узнать правду, сколько затем, чтобы с ней поговорили честно — по-человечески.
— Откуда он взялся, демон? — спросила Невьяна.
Савватий подтащил ей лавочку, и она присела.
— Демон — с горы Благодать, — сказал Савватий. — Жил там в серебряном идолке на мольбище у вогула Чумпина. Родя Набатов по простоте душевной унёс болванчика и продал Егорову. А мастер, что работал с серебром, демона высвободил. Так вот дело было. И демон нынче ищет себе поживу.
— А почему он в башне угнездился?
— В подвале стоит горн, в котором идола расплавили. И в нём какое-то дьявольское пламя горит — не гаснет. Демон же из огня в огонь ходит.
— И ты сам всё это разведал? — недоверчиво удивилась Невьяна.
— Ну не Демидов же мне рассказал, — усмехнулся Савватий.
— А зачем оно тебе?
Вид у Савватия был спокойный, даже усталый.
— Демон людей губит. Его истребить надо.
— Акинфий истребит.
Савватий не хотел встречаться с Невьяной взглядом и потому опустился рядом на скамейку. Невьяне больно будет услышать сомнения в Акинфии.
— У Демидова куда ни ткнись — везде тайны. Чтобы демона уничтожить, ему грехи свои придётся на свет вывернуть. Согласится ли он на такое? И сколько ждать, пока он решит? Сколько ещё народу сгорит, Невьянушка? А я тянуть не буду. Мне надо беглого мастера поймать — Мишку Цепня: это он демона выпустил. Как выспрошу его про дело, так сразу демона и убью.
Невьяна плечом ощущала плечо Савватия. Лучина догорела, но отсветы от углей в жаровне всё ещё играли на ледяных оконных кружевах. Невьяна думала: зачем она пришла сюда? Узнать про злую силу, которая сокрушила душу Васьки Демидова? Или же почувствовать, что её любят? Акинфию она была нужна только удобная. А Савватий сберёг свою любовь к ней и в тоске собственной вины, и в долгом молчании безнадёжности. Она, Невьяна, хоть какая, навсегда была его несбывшимся счастьем.
— Акинфий скормил демону Васю, племянника, — сказала Невьяна сквозь пережатое горло. — Вася умом тронулся…
Савватий не был знаком с племянником Акинфия Никитича, и эта беда его не обожгла. Но он увидел, как мучается Невьяна.
Ей надо было просто заплакать. Просто отпустить своё горе. А Невьяна не желала казаться слабой. Савватий понял: она не изменилась за прошедшие годы. Да, он был виноват перед ней за давний жестокий выбор — но дальше, за пределами той неизбывной вины, её, Невьяну, вела по жизни одна только гордость. Преданная тем, кого любила, Невьяна приняла судьбу наложницы, зато наложницей стала у самого богатого и своенравного заводчика. И нынче это своенравие хлестнуло ей по душе. Василия Демидова, конечно, жалко, но Акинфий, похоже, оскорбил Невьяну больнее, чем её поранило несчастье с племянником. А Савватий давно уже знал, что ему всё равно, добрая Невьяна или злая, права она или не права. Она — свет его жизни, то, что Господь ему назначил в бесконечной милости своей.
Савватий повернулся к Невьяне, наклонился — её глаза были как тёмные иордани — и принялся целовать в мягкие губы, сдвигая с её головы платочек. И она ответила — ответила без сомнений, словно ждала, когда он вернётся.
И часовая палатка Невьянской башни плыла по ночному небу декабря над сонно затихшим городом, точно ледяная карета катилась по небесной Гусиной дороге. Колесо наскочило на яркую звезду, будто на булыжник в колее, карету тряхнуло, и Савватий с Невьяной упали со скамьи на пол. В морозном фонаре палаты заиндевелые окна рассыпали лунный свет на осколки — на зеркальные отражения жизни: как сердцебиение цокали шестерни курантов, в каменной шахте мерно и чётко ходил маятник, тугими изгибами взлетали оконные арки и колокола в вышине еле слышно дрожали тревожным предчувствием скорого перезвона. А на шпиле башни «молнебойная держава» чуть мерцала без грозы, и без ветра в головокружении вращалась «двуперстная ветреница».