Он выбрался из арки и решительно взялся за верёвку фабричного колокола. Дзынь! Дзынь! Дзынь! — звон оповещал о выпуске чугуна.
Горновой молча шагнул под свод печи и, горбясь, примерился ломом к лётке — закупоренному отверстию под темпельным камнем. Отверстие вело в горн, заполненный жидким чугуном. Тяжкий удар обрушился на спёкшуюся глину. Глина треснула, отвалились обломки, но лётка ещё не открылась.
Внезапно Чумпин выскочил к литейному двору и закричал:
— Шуртан в чувале!.. Шуртан!.. Бежать надо!..
Работные испуганно оборачивались на вогула.
А горновой его не видел и не слышал. Он снова ударил ломом в лётку.
Лётка сломалась. В глубине трещин блеснуло, и потом вывернулся первый большой кусок. И в тот же миг сквозь пробоину стремительно, будто выстрел, вырвался тонкий и ослепительный поток света.
— Бежать!.. — снова отчаянно взвизгнул Чумпин.
Посреди литейного двора световой поток словно споткнулся, распался кудрявыми стружками и тотчас, вращаясь, начал соединяться в лохматый, сияющий смерч. Наливаясь яркостью и силой, он грозно вздымался посреди фабрики, озаряя самые дальние закоулки и шатёр кровли над стропилами. Смерч крутился на месте, изгибаясь, и косые тени полетели как в хороводе.
Работные кинулись в разные стороны — в распахнутые ворота фабрики, в боковые двери, в укромные закутки. Всем было памятно, как недавно погиб старый доменщик Катырин. А ревущий вихрь, расшвыривая клочья пламени, пока ещё плясал сам по себе, точно упивался обретённой свободой и мощью.
Гриша застыл, поражённый страшным и прекрасным зрелищем — живым столпом из огня. Горячий ветер растрепал его волосы. Но Чумпин бросился на Гришу, обхватил его и потащил куда-то за двигающийся механизм мехов.
— Вода! — тоненько крикнул он.
Огонь боится воды!
Вогулич втолкнул Гришу в колёсную камору у стены фабрики: здесь под широкой струёй, падающей с жёлоба, неспешно вертелось на толстой оси огромное и склизкое водобойное колесо. Вода с его лопастей с плеском падала в неглубокий канал, выложенный кирпичом. Стены каморы сплошь бугристо обледенели от брызг, со стропил свисали ряды неровных сосулек.
А смерч будто камлал в опустевшей фабрике: то клубился, распухая, то свивался жгутом, то раздувался полотнищами-парусами; он взмывал ярким облаком, которое выворачивалось внутри себя пустотелыми огненными фигурами, превращался в парящий над литейным двором покров, колыхался волнами и разваливался на чехарду сполохов. Однако жуткая змеиная пляска демона без всякой причины оборвалась: огонь рухнул в песок литейного двора, подпрыгнул обратно, сцепившись в слепящее, гривастое колесо, и понёсся по опустевшей фабрике, разыскивая хоть кого-нибудь себе в жертву.
Чумпин следил за демоном сквозь щель в дощатой стене каморы.
— Вода! — снова крикнул он.
Теперь Гриша уже понял его.
В щелях стены запылало. Гриша и вогулич дружно метнулись в канал, в ледяную воду. И в тот же миг дверь каморы отшибло. Пламя впёрлось в камору чудовищным пузырём, замерло перед колесом — и рванулось обратно.
Демон никого не нашёл, чтобы сожрать. Но люди были не только внутри фабрики. И демон ручьём скользнул в арку домны и в дыру пробитой лётки. Он вернулся в печь. На разорённой фабрике всё потемнело, только по краю литейного двора, остывая, багрово угасала вытекшая из лётки лужа чугуна. В полумраке сбоку от домны с тупым скрипучим упрямством качались рычаги и двигалась рама мехов с обрывками сгоревшей кожаной перепонки — словно беззубая челюсть бесполезно жевала воздух.
А наверху, на колошниковой площадке домны и на рудоподъёмном мосту, надзиратель Пинягин, подмастерье Паньша и возчики с тачками, ничего не подозревая, ждали сигнала колоколом из фабрики, чтобы начать завалку шихты в колошник. Горящее варево в колодце распара просело вниз, то есть чугун сливали, и вторая труба над сводом лётки густо выдохнула сполохами и паром, но колокол всё не бил. И людей уже щипало морозом.
— Заснули они там, что ли? — проворчал Паньша.
Свет ударил из колошника в железный шатёр сильнее, чем взрыв. Из жерла домны повалили бурлящие огненные клубы, а затем, урча, взметнулся высокий столб пламени. Паньша припал на корточки, а возчики на мосту, заорав, ошалело шарахнулись вспять. Сломав ограду, угловатые тачки с шихтой опрокидывались в тёмное ущелье между плотиной и стеной фабрики.
Ближе всех к колодцу колошника стоял казённый надзиратель Пинягин. Его окутало сияющим, искристым дымом. Он пронзительно заверещал от ужаса и заплясал, размахивая руками, точно отгонял от себя мошкару. А из жерла домны медленно поднялось чудовище с козлиной головой. Оно было слеплено из языков пламени. Уткнувшись рогами в железный шатёр, оно, гневно и неровно вскипая светом, принялось изгибаться и наклоняться, пока не нависло над Пинягиным. Пасть у чудовища раскрылась и наделась на человека — так змея надевается пастью на лягушку. Пинягин превратился в трепыхающуюся тень. А козлоголовый демон выпрямился, сглатывая жертву, и всем своим объёмом провалился обратно в колодец как в прорубь.