Зарево под железным шатром померкло. Демон насытился.
* * * * *
Под утро поднялся ветер, завьюжило, и по улицам понеслись тучи снега, словно Господу надоело и он решил похоронить Невьянск под сугробами.
Акинфий Никитич уже знал от Егорова, что стряслось на доменной фабрике. Он спускался по лестнице с плотины, а Егоров шёл за ним вслед. Акинфий Никитич думал, что никогда в жизни дела не складывались у него так плохо. День назад и Васька был в своём уме, и домна работала, а теперь — всё. И что сломается завтра?.. Никакими усилиями у него не получалось остановить развал жизни. Он подпирал жизнь с одной стороны — и рушилась другая. Акинфий Никитич нутром ощущал, как душа его дрожит от ярости и напряжения. Но срываться нельзя. Только этого дьявол и ждёт.
Возле угла фабрики толпились работные. При виде хозяина они сняли шапки и поклонились. Акинфию Никитичу хотелось их всех убить.
— Прости, — сказал кто-то из работных. — Не совладали со страхом.
— Не было огурства, — добавил стоящий позади Егоров. — Не было.
Огурством назывался побег с работы на барина.
— Ну, ступайте по домам, коли так, — сквозь зубы процедил Акинфий Никитич. — Крещенье пора праздновать, православные.
А что ещё делать с ними? На кой ляд они нужны, если домна умерла?
Работные молча гурьбой двинулись к лестнице на плотину. Акинфий Никитич отвернулся. Он смотрел в перспективу главной заводской улицы. В два ряда тянулись длинные здания фабрик: трубы их торчали как голые, на крышах лежали толстые белые перины, к стенам и запертым воротам нанесло снега. Под ветром клубилась мучная мгла. Тускло светило солнце сквозь дымку. Завод спал. Его молоты и наковальни, горны и машины, водоводы и колёса потихоньку зарастали изморозью. Пурга свистела бесприютно.
Егоров придержал перед Акинфием Никитичем и без того распахнутую створку широкого прохода на доменную фабрику. Акинфий Никитич вошёл в полумрак — сроду здесь не бывало так темно. Воздух искрился залётными снежинками. В глубине помещения вздымалась кирпичная скала доменной печи со страдальчески раззявленной внизу пастью-пещерой.
Акинфий Никитич не заметил, откуда рядом с ним вдруг взялся Гриша Махотин. Лицо у него было в разводьях сажи — Гриша недавно плакал.
— Не мог я нагнать жар, — пожаловался он. — Мехи прожгло…
За плечом у Гриши как призрак виднелся Чумпин.
— Шуртан много бегал, — с уважением сообщил вогулич.
Без мехов нельзя было поддерживать горение угля, чтобы оставшаяся в распаре домны шихта расплавилась, а чугун и железный «сок» сползли бы в горн и через лётку вытекли наружу. После этого домна опустела бы и угасла. А сейчас полурасплавленная шихта застыла в ней «козлом» — огромным комом из недоваренного чугуна пополам с рудой. И растопить «козла» нельзя было никак. Печь поперхнулась им и погибла. Вернее, демон её убил.
— Зато Царь-домна почти готова, — виновато заговорил Гриша Махотин. — Там хлопот всего на чуть-чуть, Акинфий Никитич… Я быстро управлюсь, задую — и к Сретенью снова рабочую печь получишь…
У Акинфия Никитича дёрнулась щека. Не в рабочей печи дело. Дело в том, что ему, Демидову, демон диктует свою волю. Батюшка или Татищев, Бирон или Васька — они просто мешали, а демон рвался повелевать.
Егоров покачал головой, не соглашаясь с Гришей.
В светлом проёме ворот обрисовалась тёмная фигура. Лёгок на помине — на фабрику пришёл сам Татищев. Небось, хотел полюбоваться, какая беда приключилась с Демидовым. С высоты своего роста Акинфий Никитич смерил капитана ненавидящим взглядом, словно предупреждал: берегись!
Татищев снял треуголку и обхлопал её об колено от снега.
— «Козла» посадили? — ухмыльнулся он. — Ломать придётся домну от заплечиков до темпеля. Может, и заново строить, ежели изнутри проедена.
— А то я не знаю, — проскрежетал Акинфий Никитич.
— Земной управы на тебя нет, — сказал Татищев, — вот тебе кара небесная.