Акинфий Никитич катал на скулах желваки.
— За что это? — хрипло спросил он.
— Твои люди Пинягина в колошник спихнули. Оно смертоубийство.
Акинфий Никитич не возразил: всё равно Татищев не поверит.
— Пинягин тебе не солдат — казённая душа, жги его охапками, — Татищев говорил спокойно, будто уже привык и больше не изумлялся злодействам Демидова. — Пинягин — государев человек, обученный заводской науке. Он для надзора за тобою был назначен. А ты его — в печь. Хвалю, Никитин.
Гриша, и без того растерзанный, охнул, ужаснувшись обвинению.
— Поклёп, — веско, но осторожно заметил Егоров. — Поклёп.
Татищев не обратил внимания на слова приказчика.
— Ежели ты меры не ведаешь, Никитин, так и я про неё забуду.
— А то ты её помнил…
— Расплатишься мне за надзирателя. Всё у тебя отниму, что пообещал отнять, и сверх того прихвачу. Терпенье моё лопнуло. Ты моего человека извёл — я твоих людей изведу. Распространю «выгонку» на невьянскую «стаю». Там ведь твои раскольщики прячутся, да? Я щадил тебя, Никитин, и не трогал «стаю», а ныне моему снисхождению конец.
Акинфий Никитич вспомнил в «стае» часовню, обложенную хворостом.
— Вломишься к Павольге — будет «гарь»! — угрюмо предупредил он.
Гриша и Егоров одинаково перекрестились.
— Невьянск твой, — презрительно бросил Татищев, — и вина твоя.
Капитан ударил очень точно и больно. У Акинфия Никитича даже пальцы скрючило — так его потянуло задушить остервеневшего Татищева.
— Раскольщики — люди вольные, — утробно произнёс Акинфий Никитич; он ещё надеялся образумить командира. — Я просил тебя записать их в мои крепостные — ты не дозволил. За что тогда им огненная мука?
Татищев сморщился, не опускаясь до объяснений. Он был боярином древнего рода и не мог смириться, что холопы меняют хозяев. Истинный хозяин — только тот, от кого мужик сбежал, а не тот, у кого мужику хорошо.
— Окстись, господин капитан! — не выдержал Егоров. — Ежели «стаю» в Невьянске разоришь, так не будет у нас убежища для раскольщиков! Беглые с Руси не к нам, а в Сибирь потекут! Откуда работников брать?
Татищева словно скорчило изнутри. Демидов, бывший молотобоец, развёл у себя вольницу для смердов — перечат начальству!..
— Не твоего ума дело! — рявкнул Василий Никитич. — Пшёл отсюда!
Егоров вопрошающе посмотрел на Акинфия Никитича.
— Уйдите, — тихо сказал Акинфий Никитич Егорову и Грише.
Егоров и Гриша всё поняли: из горного командира попёр его родовой норов. Тихо поклонившись, они направились к воротам фабрики. Акинфий Никитич проводил их взглядом. А возле Татищева из тьмы вдруг странным образом появился Чумпин и дружески взял Татищева за рукав камзола.
— Деньги дай, — неожиданно попросил он.
Татищев, сбитый с толку, выдернул рукав из пальцев вогула. Он знал Чумпина — минувшим летом тот водил его к железным скалам на Благодати и получил за это два рубля с мелочью. Но что вогул делает у Демидова?
— Какого пса ты здесь околачиваешься, Стёпка?
— За Шуртана деньги надо. Акин-па мне дал, ты мне совсем мало дал.
Чумпин ещё не получил полное вознаграждение, которое полагалось ему от горной власти за выдачу Благодати.
Сузив глаза, Татищев уставился на Демидова.
— И ты вогулу платил, Никитин?
— Он много, ты мало, — охотно подтвердил Чумпин.
Татищев отодвинул его рукой в сторону и понимающе осклабился:
— Так вот в чём причина твоей вражды, Никитин! Ты раньше меня про Благодать узнал и для себя её приберегал? А племянник тебе карты спутал?..
Акинфий Никитич кипел на пределе, но всё-таки молчал.
— Вот почему ты сам на Благодать не лезешь и Василья своего прочь гонишь! — Татищев сорвал треуголку и махнул ею, словно отдавал пушке команду стрелять. — Обиделся, что мы тебя, горного царя, сумели обойти? Ох, гордыня бесовская, демидовская!..
Татищев нахлобучил шляпу. Он торжествовал.
Его торжество как ножом полоснуло по сердцу Акинфия Никитича. Не надо было ничего говорить, но искушение вернуть Татищеву удар было так необоримо, что Акинфий Никитич, выпучив глаза, всё равно выдрал из души:
— Дурак ты, капитан! Не знаешь ты, что Благодать никому не достанется — ни мне, ни тебе! Без нас охотники сыскались! Неча и деньгами сорить!
Татищев поджался, как в драке, глядя на рослого Демидова снизу вверх. Не трудно было сообразить, кто те охотники, о которых проорал Демидов.
— Ты, капитан, за державу жилы рвёшь, а она твои труды ворам подарит! И я на их карман работать не хочу, а ты служи, как собачка учёная!