— Я жертву принимаю с полночи до трёх часов, — сказал он.
— Экая канцелярия у тебя! — хмыкнул Акинфий Никитич.
— Мне воля дана от последнего перезвона курантов до первого. Только в это время могу из башни уходить и жечь, кого найду. И родовой пламень в твою домну тоже только в это время перенести можно.
Акинфий Никитич вспомнил: когда он вчера выволакивал обезумевшего Ваську из подвала, демон бесновался в горне и вопил: «Оставь до курантов!» Вот, получается, в чём дело было… Шуртан не всесилен и не вездесущ. И он тоже прикован — прикован к подземелью башни и бою курантов.
Акинфий Никитич протянул руки прямо в горн — к волшебному огню. И огонь принялся лизать его ладони языками, словно тёплый ветерок.
— А в доменной печи ты тоже лишь три часа плавить сможешь?
— Новый идол — новый закон, — ответил демон. — Домна станет новым идолом. Кто мой родовой пламень переносит в идола или возжигает заново, тот и закон даёт. По твоему слову буду пылать. Но в обмен жертву хочу.
Акинфия Никитича вдруг пробрал озноб. Он понял: неправда, что человек заключает сделку с дьяволом и платит душой. Нет, не так. Дьявол получит своё и без сделки. А вот демоны всегда ищут себе хозяев. И он, Акинфий Демидов, для демона куда лучший хозяин, чем беглый Цепень.
— И давно ты учуял про меня? — спросил Акинфий Никитич.
— Да сразу! — широко улыбнулся призрачный двойник. — Едва ты Стёпке Чумпину заплатил за тайну, так мне всё и просияло.
Акинфий Никитич вынул руки из горна и зачем-то вытер их о камзол.
— Цепня-то я всё равно убью, но не обессудь, если в твой срок не угадаю, — спокойно предупредил он. — Да тебе-то какое дело до Цепня?.. Ты давай готовься. Нынче в полночь я тебе жертву дам. Большую. А завтра в полночь приходи на завод «козла» растопить. Угодишь мне — тогда перенесём твой пламень в домну. Поначалу — в старую. Но у меня и новая домна ждёт огня.
* * * * *
Екатеринбургское горное ведомство, которым командовал Татищев, было ничуть не беднее Акинфия Демидова, но Татищев с какой-то въедливой настырностью предпочитал пользоваться хозяйством и припасами Акинфия Никитича. К вечеру на Господском дворе столпился казённый обоз: лошади — демидовские, сани — демидовские, возчики — тоже демидовские. Татищев уезжал из Невьянска на Благодать и забирал с собой всё, что урвал.
Офицеры озабоченно ходили возле саней, проверяя груз по реестрам; возчики поправляли конские сбруи; из раскрытых окон подвала вытаскивали на верёвках последние мешки; злой от разорения Степан Егоров записывал убытки в журнал и ругался на нерасторопную дворню.
Работные, которых уводил Татищев, топтались в стороне вперемешку с солдатами, невесело пересмеивались, прощались с бабами и ребятишками — казённое начальство никого не отпустит по домам, пока не построит два новых завода, Кушвинский и Туринский, а это, даст бог, случится только осенью, на Покров день. Где-то выпивали на посошок, бренчала балалайка и доносилось забубенное пение Кирши Данилова:
— А не мил мне Семён, не купил мне серёг,
А мил мне Иван, купил сарафан!
Шанцы да шпенцы, бекбеке, бекушенцы!
Хелмы да велмы, куварзы, визан!
Уже смеркалось, мела позёмка, и крутые крыши демидовских теремов дымились снеговыми тучами, а в маленьких стеклянных окошках зажигался тёплый свет. Наклонная башня терялась где-то в хмурой круговерти.
Савватий подошёл попрощаться с Леонтием Злобиным, плотинным мастером. Савватий помнил, как старик передал ему тетрадку со своеручным чертежом реки Нейвы и сказал, что не вернётся с Благодати. Хотелось чем-то поддержать мастера, ободрить. Злобина провожали сыновья с жёнами, дочери с мужьями и куча внуков. Леонтий Степаныч, окая, ворчал на детей:
— Мелочь-то свою почто приволокли? Просквозит их — соплями изойдут!
— Сам запахивайся покрепче, тятя, — отвечали дочери. — Расхристанным не бегай, не молодой уже, и топор не бери — без тебя лесорубы есть.
Злобин увидел Савватия.
— Не забудешь наставления мои? — спросил он.
— Не забуду, Степаныч, — успокоил его Савватий. — Бог в помощь тебе.
Возле Савватия откуда-то появился Чумпин, одетый плотно, как для зимней охоты в тайге, с луком через плечо и мешком на спине.
— Домой иду, — важно сообщил он. — Василь-па большие деньги отдаст. Я ему Кушву покажу, Туру покажу, он много воды потом сделает.
Савватий догадался, что вогулич говорит о заводских прудах.
— Шуртана увидишь — скажи, скоро под горой сильный огонь будет. Чувал, как здесь. Два чувала. Железо будет. Скажи Шуртану, пусть обратно приходит, — Чумпин хитро сощурился и засмеялся: — Я его опять продам!