* * * * *
— Татищев-аспид озлобился, что его приспешник в домну сверзился, и твоей «стае», матушка, «выгонку» объявил, — рассказывал Гаврила Семёнов. — Вины Акинтия нету. Се Татищев попрал, в чём поручался, иуда.
Гаврила сидел в небольшой келье Павольги, затерянной в бревенчатом лабиринте обширной «стаи», — Гаврила сам и не нашёл бы пути сюда через многие палаты, светлицы, кладовые, переходы, подъёмы и спуски. На столе в подсвечнике горела толстая шестичасовая свеча, истаявшая уже на две трети. Матушка Павольга в апостольнике и куколе стояла возле слюдяного окошка и привычно перебирала в руках вервицу с деревянными зёрнами.
— Кому из твоей паствы застенки грозят либо высылка, пускай бегут в мои скиты на Таватуй, старцы всех примут, — пообещал Гаврила, и Павольга без слов чуть поклонилась. — Могут ещё и к Ваньше Осеневу бежать на Шайтанский завод, на старый, который от Акинтия, а не на новый, который от Василья. А в Тагил не надобно, там Татищев. Шарташские насельники тоже с горными властями стакнулись. И к Набатову на Иргину подаваться не след, Иргина теперича на очереди к разорению у антихристов.
— А кто не побежит? — спросила Павольга.
— Тех в узилище. Ежели бумаги предъявишь на них, потом выпустят, а без бумаг в Заречный Тын отправят. Порядок у них обычный, матушка. Ты мне лучше про «корабль» ваш открой.
«Кораблями» у раскольников назывались часовни и церкви для «гари».
— «Корабль» готов, — просто сообщила Павольга. — Два десятка душ взойдут. Неволей никого не обрекала, все сами решились. — Павольга помолчала. — Жалко их, — призналась она. — Хорошие мужики, работящие. И бабам только родить и родить, народ множить…
— Вера важнее, — возразил Гаврила. — Акинтий велел в полночь зажигать.
Павольга положила чётки на стол и сняла ключ с гвоздя на стене.
— Мне возносящихся соборовать пора. Пойдёшь со мной, Гаврила?
— Некогда, матушка, — Семёнов поднялся. — Хочу Лепестинью увидеть.
— Тогда обожди, — сказала Павольга. — Лепестинья в каплице молится. Я пришлю за тобой, побудь в светёлке для гостей.
Семёнов поклонился.
…В это время Невьяна, кутаясь в простой, заплатанный платок, быстро пересекла улицу и свернула на подворье Савватия Лычагина.
Савватий сидел с Алёнкой, старшей дочерью Кирши. При сдвоенной лучине он показывал девчушке буквы в рукописной Псалтыри — учил читать.
— Буква домиком — «дэ», «дэ», — внятно произносил он. — Имечко у неё славное — «добро». Какой род у вас всех по тятеньке?
— Даниловы! — сообразила Алёнка.
— Вот, молодец! — похвалил Савватий. — Вы все и будете писаться с такой буквы: «дэ» — Даниловы. Ты — Алёна Кириллова Данилова. Добро.
Невьяна вошла в горницу и остановилась в тени. Её словно заворожила тихая и немудрёная картина: Савватий учит соседскую девочку. Ничего особенного. Не демон в подвале, не самосожжение людей, не чугун из плавильной печи и не войско на плац-парадной площади… Но сколько в этом деле было простой нежности человека к человеку. Сколько мира…
— Савушка, — негромко позвала Невьяна.
Савватий был изумлён.
— Беги к себе, Алёнка, — он погладил девочку по голове.
Алёнушка, смущаясь, прошмыгнула мимо Невьяны.
Невьяна осматривалась. Здесь она была в первый раз. Да, Савватий жил небогато, хоть и приказчик. Какая тесная горница, какой низкий потолок… Невьяна почувствовала себя барыней. Она отвыкла от такого: лавка вместо кровати, печь, горшки и чугунок на загнетке, кадушка, светец, маленькие окошки… И сам Савватий в глазах Невьяны точно как-то уменьшился.
— Ночью солдаты устроят облаву на «стаю», — сказала Невьяна. — А там твой мастер — Цепень. Семёнов ушёл к Павольге готовить «гарь». Акинфий велел ему убить Цепня.
Савватий всё понял сразу.
Он тотчас встал и сдёрнул с печи лохматый полушубок.
— Благодарю, милая, что поверила мне…
Он положил руку ей на плечо, помедлил, а потом прошёл в сени.
Ночью разгулялась метель. Свистело и подвывало; снежные волны хлестали по стенам домов, по заплотам; улицы засыпало, почти заровняв проезжие середины с сугробами по краям. Небо и луна исчезли. Савватий определял свою дорогу по знакомым углам и привычным поворотам. Одной рукой он держал ворот у горла, чтобы не надуло, другой прижимал к голове шевелящийся треух — могло и сорвать.