От часовни остался только огромный ворох страшных чёрных головней, из которого торчали обгорелые брёвна. Насельники закидывали пепелище снегом — метали его с лопат, но снег тотчас же таял, исчезал: где-то в недрах угольной груды ещё таился и тлел огонь. Пепелище курилось белым паром. Акинфий Никитич ощутил в воздухе странную пустоту, словно бы на месте погибших людей образовалась дыра и она всё никак не могла затянуться.
За работой насельников наблюдала матушка Павольга.
— Сбылось, как чаяли? — спросил её Акинфий Никитич.
— Господь помог, — непроницаемо ответила Павольга.
— А Лепестинья что? — это было важно для Акинфия Никитича.
— Вознеслась в сонм.
Акинфий Никитич кивнул. Он был удовлетворён. Бродячая игуменья больше не смутит народ сказками о крестьянском рае. И всё же Акинфий Никитич ощутил странное сожаление. Лепестинья боролась не за деньги. Ежели бы все враги у горных заводов были такими же, как Лепестинья, оба рая на земле воздвиглись бы — и крестьянский, и заводской.
— Кто ещё погиб?
— У старичка одного сердце лопнуло, — сказала Павольга. — И какой-то мужик в суматохе шею свернул. Беглый, мы даже имени его не знаем.
— Покажи покойников, — потребовал Акинфий Никитич.
Ему было нужно подтверждение.
Павольга сама повела Демидова к дальнему холодному амбару. Там, в сумраке, на голых досках топчана лежали два мертвеца. Акинфий Никитич с первого же взгляда узнал Мишку Цепня. Чернявый, морда крысиная, редкая бородёнка, тщедушный… Акинфий Никитич вспомнил, как встретил Цепня в кунгурской ратуше. Кабы не был Цепень корыстен, так ещё бы небо коптил.
— Я тебе лес пришлю для новой часовни, матушка, — пообещал Акинфий Никитич. — И тёсу дам с пильной мельницы. Возродишь «стаю».
— Мне спервоначала надо вернуть, кого солдаты заарестовали. Сиромаха Филарета взяли — Фёдора Набатова и старца Ефрема прозвищем Сибиряк.
— Сделаю что смогу, — кивнул Акинфий Никитич.
— Благодарствую, — сухо сказала Павольга.
На обратном пути Акинфий Никитич поменялся местами с Артамоном. Его, Акинфия Никитича, переполняла какая-то радостная сила. Он щёлкал вожжами, лошадка бежала резво, снег летел из-под копыт, полозья свистели. По Московской улице кошёвка лихо пронеслась мимо кривых заборов нищей Ярыженки и высоких оград богатой Кошелевки. Акинфий Никитич подкатил к воротной башне острога. Караульные солдаты вытянулись во фрунт.
— Экий я важный командир стал! — вылезая из кошёвки, ухмыльнулся солдатам Артамон. — Сам Демидов у меня кучер!
— Отгони сани и позови Бахорева, — приказал Акинфий Никитич.
Он намеревался навестить в тюрьме пленников из невьянской «стаи».
Возле острожных амбаров всё было как и прежде: костёр и стража. Догоняя Акинфия Никитича, от башни уже спешил офицер.
— Сколько народу ночью сволокли? — спросил его Акинфий Никитич.
— Тридцать семь душ по реестру! — отрапортовал офицер. — И ещё ваш приказчик с ними, господин Демидов, Набатов Родион Фёдоров.
— А он вам на что? — удивился Акинфий Никитич.
— Да ни на что. Своей волей впёрся. Говорит, тоже веры Аввакумовой.
— Веди.
В тюремном срубе, заполненном людьми, было сумрачно, тесно и душно. Акинфий Никитич оглядел раскольников — мужиков и баб.
— Сами виноваты, что вовремя не утекли, Павольга вас предупреждала, — сказал он, не желая щадить. — Вот теперь терпите, покуда не выкуплю.
В дальнем углу сидел на сене насупленный, бровастый старик. Рядом с ним привалился к стене Родион Набатов.
— Родивон, а ты чего там кукуешь? — спросил Акинфий Никитич.
— Вместе со всеми пойду в Заречный Тын, — мрачно ответил Родион.
— Он с отцом, — пояснил кто-то из пленников. — Из часовни его утащил.
Акинфий Никитич протолкался поближе к Набатовым.
— Не для того, Фёдор Иваныч, тебя в сиромахи постригали, чтобы ты сгорел, как полено, — сурово упрекнул он, нависая над стариком. — Твоего чина у вас людей по пальцам перечесть, такие народу нужны, а ты — в огонь. Не дело. И отпусти сына. Мы с Родей вызволим тебя из любого узилища, я обитель построю на Тагиле, игуменом будешь. Не дури, не срок тебе.
Фёдор Набатов — сиромах Филарет — угрюмо зашевелил бровями.
— Ступай, Родька, — проскрипел он. — Демида слушай.
— Дай слово, что впредь беречься будешь, батюшка, — вздохнул Родион.
— Даю, даю. Святым именем клянусь.
Акинфий Никитич протянул руку Родиону.
На улице Родион сощурился от режущей белизны зимнего дня.