— Волю мне объявляй, волю! — повторял Тараска. — Жертву хочу!
Рожа его жутко разъезжалась, словно не могла сойтись в человеческую: глаза косили, борода заползала набок, рот растягивался, нос отгибался в сторону. Демон уже не удерживал себя, готовый соскочить с привязи.
— Не хочу идолом башню иметь! — истово твердил Тараска. — Объяви мне волю выходить, объяви мне волю родовой пламень перенести!..
Звериным нюхом мошенника Мишка Цепень учуял подвох. Демон хочет волю — и хочет жертву… Так ведь он, Мишка, и станет жертвой демона, едва объявит ему волю! Лукавый — он всегда лукавый!..
Тараска схватил Мишку за плечи и поднял на ноги перед собой.
— Не дашь воли — разорву как курицу! — свирепо выдохнул он.
В глазах Тараски ворочалась тьма.
А Мишка успел заметить, что на башне, на высоте, на бланциферной доске блестящие от луны стрелки курантов раздвинулись прямым углом: большая указывает на небо, малая — на дальние таёжные холмы.
— Объявляю тебе волю!.. — прокудахтал Мишка, и демон заплясал, но Мишка добавил: — От последнего боя курантов до первого!
Последний бой был в полночь, первый — в три часа. Сейчас.
Демон должен был вернуться в идола. В башню.
Тараска завыл и кинулся к лестнице на гульбище. А с высоты медными волнами расплылся первый перезвон курантов.
…Савватий знал, что было дальше. Тараска добежал до подклета башни и рухнул, вспыхнув изнутри. Сгорел дотла. Обманутый Шуртан остался в прежнем своём обиталище и покидать его отныне мог только с полночи до трёх часов. А наполовину расплавленный нательный крестик невезучего Тараски Епифанова Савватий потом отковырял от плит на полу подклета.
Мишка же Цепень, обретя свободу, доволок тяжеленный узел с рублями до знакомого подворья Лычагина и спрятал там под тёсом, а сам, ничего получше не придумав, попёрся в кабак — отыскал укрытие, дурень, и вскоре алчный кабатчик Налимов положил конец Мишкиной удаче.
Савватий промазал дёгтем последний шов на кожаной перепонке мехов и сунул мочальную кисть в ведёрко. Всё, дело сделано.
— Ваньша, соединяй с очепом! — приказал Савватий подмастерью.
В распахнутых воротах фабрики показались люди. Это был Акинфий Демидов с приказчиками: со Степаном Егоровым, с Терентием Лысковым — старшим по доменной фабрике, с Гришей Махотиным, с Бредихиным — командиром толчеи и шихтмейстером Чаркиным.
Акинфий Никитич окинул взглядом остывшую громаду доменной печи, уже обросшую белым, мёртвым инеем.
— Починил мехи? — спросил Акинфий Никитич у Савватия.
— Готовы, — кивнул Савватий, вытирая тряпкой руки.
— Леонтий Степаныч на своё место тебя назначил, — сообщил Савватию Егоров; он имел в виду плотинного мастера Леонтия Злобина. — Да, тебя. Возьми работных и разогревай водоводы к себе на домну, к толчее и на рудобойный молот. Ночью домну опять запустим. Опять.
— А «козёл»? — удивился Савватий.
— Вытопим «козла», — уверенно заявил Акинфий Никитич.
Савватий посмотрел на Демидова — и вдруг обо всём догадался. Демидов не боится ни чёрта, ни бога. Савватия даже пробрал озноб от такой дерзости.
— Пойдём к толчее, железны души, — распорядился Акинфий Никитич.
Приказчики направились обратно к воротам, а Демидов помедлил.
— Благодарю, что Цепня поймал, — негромко уронил он Савватию.
Савватий вздрогнул, вспомнив, как ночью Гаврила Семёнов свернул шею Мишке Цепню и тот внезапно отяжелел на руке Савватия… Да уж, демона Мишка обманул — а вот Акинфия Демидова не смог.
Глядя вслед уходящему Акинфию Никитичу, Савватий думал, что Демидов способен на всё, ежели это нужно для заводов. Способен убить, замучить, бестрепетно отправить в огонь. Он не жестокий, Акинфий, не кровожадный, не корыстный. Просто он понял устройство этой работы и принял её порядок. И не Демидов всему вина, а горные заводы.
Савватий вспомнил, как в тёмной «сиротской» избе сказал Цепню:
— Лучше бы ты сдох в башне! Столько народу из-за тебя пропало!
— А я-то при чём? — зашипел, обидевшись, Мишка. — Я токо шкуру свою спасал, Савка, и всё! Я не ведал ни шиша! Саламандру вызывал, а не демона страшенного! Не моя он забота! Ваши это напасти — адские, заводские!
— Как мне теперь демона уничтожить? — с болью спросил Савватий.
— Откуда я знаю? — в злой досаде задёргался Мишка. — Никак!
* * * * *
Ближе к полночи в доменной фабрике начал собираться народ: работные и приказчики, которых оповестили посыльные от Степана Егорова. Фабрика была освещена факелами, но огни и многолюдье не отгоняли ощущение смерти, потому что над головами в зыбком полумраке вздымалась громада остывшей домны, укутанная в снежный куржак как в белый саван.