— На первых порах я демона тут в печи держать буду, натаскаю на умение, а затем в Царь-домну перегоню!
Акинфий Никитич понимал смятение своих работников, но ему было плевать. Демон в Царь-домне — это свобода от притеснения властей. Демону не нужны лесосеки и лесорубы, не нужны углежоги и горы угля, не нужны лошади и возчики. Демон сам расплавит руду. Никакой горный командир не схватит Демидова за горло, ни к чему не принудит и ничего не отнимет!
Невьяна стояла в толпе за спинами Бахорева и Егорова; она смотрела на Акинфия Никитича будто заворожённая — такой он был страстный, яростный, дерзкий и непримиримый. И всё же под восхищением в сердце Невьяны тихо ворочался страх: не пересёк ли Акинфий черту дозволенного человеку? Не утратил ли облик божеский, соперничая с демоном?
Невьяна заметила, как Бахорев чуть склонился к Степану Егорову.
— Егоров, у меня солдаты брешут, что вчера в раскольничьей «гари» рогатый бес вертелся… Не сей ли зверь теперича на привязи в домне?
— Не ведаю, — буркнул Егоров.
А у Невьяны словно оборвалось что-то внутри. Она знала правду.
В домне уже могуче гудело. Иней с неё облез, исчез без следа, и пар из продухов иссяк. Со стуком и сопением работали меха. Домна возвышалась во всём своём прежнем кирпичном величии, и в ней, как в набрякшей грозовой туче, ощущалась чудовищная сила, стиснутая и замкнутая внутри. Савватий бросил взгляд в утробу домны через фурму: в домне переливался свирепый багрянец. Акинфий Никитич тоже чувствовал нарастающую мощь; он догадывался, что демон, который вчера ночью обожрался невиданно щедрой жертвой, входит в раж и яростно вгрызается в чугунного «козла».
— А ежели он выхлестнет оттудова? — спросили Акинфия Никитича из толпы. — Ежели наружу выскочит? Ежели убьёт кого?
Акинфий Никитич ощерился.
— Небось и такое будет! — согласился он. — И что? Разве без демона дела наши не опасны? Разве рудокопов не заваливает в ямах? Разве лесорубов не давит стволами? Разве углежоги не проваливаются в «кабаны»? Разве без демона вы на заводе не гибнете? Чугуном вас не жжёт, окалиной не сечёт, в колошник не падаете? Не надсаживается никто, машины рук не отрывают?.. Чего же тогда вы убоялись, железны души? Работы своей при огне?
Толпа молчала. Хозяин был прав.
— Вырвется демон — обратно загоним! А погибель в трудах заводам за правило! Или забыли, чего наш труд стоит?
Савватий снова сунулся под свод и посмотрел через фурму. В распаре печи таял раскалённый «козёл». Жидкий чугун потихоньку потёк в горн.
— Скажи-ка ты, Гаврила Семёныч! — потребовал Акинфий Никитич.
Гаврила Семёнов выдвинулся вперёд.
Он словно постарел на десять лет — поседел, щёки его изрезали глубокие морщины. Он обвёл толпу тяжёлым, взыскующим взглядом пророка.
— Где, брате, палестины наши? — тяжело спросил он. — Где преклониться нам дано? Что-то нам оставлено, опричь юдоли? Так чего же ропщем?
В морщинах у Гаврилы блеснули слёзы, и даже сам Демидов оторопел.
— Держава наша антихристом порабощена, церковь дьявол поглотил, судьба нам — скитания без князей и пастырей! Чем спасаемся? Трудами неустанными, больше нечем! Труды своих рук нам и горесть, и веселие сердечное, и хлеб, и забава, и кара, и неизменный обычай! Токмо в трудах жива душа, трудами себя совершенствуем, трудами предвечному служим! Потому завод — наш храм, а труды — моление!
— Каторгу поёшь, Буеслов? — выкрикнули из толпы.
— Кто в каторгу ввергает — тот фараон! А верный богу своей волей труды стезёй видит! — рокотал Гаврила. — Мы по трудам чествуем, не по роду ильбо мамоне, не по чину ильбо славе мирской! Чем плодотворнее твой труд, тем небо к тебе ближе! Мастер праведен, а не начётник! Нет труду противоречия!
— А как же демон?
И Гаврила вдруг рассмеялся, словно вопросу ребёнка.
— Да везде они, демоны! — он махнул рукой. — Что ж теперь, не жить?
Акинфий Никитич выступил вперёд.
— Кого демон напугал — проваливай отсюда! — объявил он. — Мстить не буду никому, а чужаки мне на заводе не нужны! Проваливай!
Кто-то из Артамоновых «подручников» подтащил одёжу, и Акинфий Никитич на глазах изумлённой толпы принялся обряжаться как горновой: прямо поверх дорогого камзола напялил грубый кожаный запон с рукавами, бросив треуголку в песок, нахлобучил войлочную шляпу и натянул широкие рукавицы-вачеги. Другой «подручник» протянул ему лом. Рядом подкатили тачку с сырой глиной. Акинфий Никитич хотел сам пробить лётку в домне и выпустить чугун. Если демон нападёт, то нападёт на него.