А перед устьем печи Акинфий Никитич увидел Степана Егорова и Гришу Махотина. Егоров держал наклонившегося Гришу за воротник тулупа, а Гриша, еле стоя на ногах, шатался и надрывно блевал. Истовый трезвенник, почтительный младший сынок в строгой раскольничьей семье и примерный работник, Гриша Махотин был вдребезги пьян.
— Это что за кабак?! — изумился Акинфий Никитич.
Гриша повернулся к Демидову и вдруг упал на колени.
— Аки… Акинфий Никит-ч… отец родной!.. — захлёбываясь, всхлипывал он. — Хрис-стом богом молю… Не надо!..
— Ты о чём? — попятился Акинфий Никитич.
— Не надо!.. Не сажай де… демона в мою домну!
Злоба обмахнула Акинфия Никитича холодом.
— Тебе-то какая забота, Григорий?
— За что? — зарыдал Гриша. — Оби… обида мне!..
— Какая обида?
Пьяный Гриша плакал, как малое дитя, и не мог говорить.
— Обида мастерству, — скрипуче и неохотно пояснил Егоров.
Акинфий Никитич яростно вперился в приказчика. Он уже всё понял.
— Григорий домну строил по хитрости науки. Да. Премудрость всю вложил. Премудрость. А ежели демон плавить будет, дак разум-то ни к чему. Понапрасну у Григория старанье к лучшей домне. Насмарку дело мастера.
— Не на… надо колдовства… — хлюпал Гриша. — Сам ведь мо… могу…
Акинфий Никитич перевёл тяжёлый взгляд на Егорова.
— А ты, Степан Егорыч, что думаешь? — напрямик спросил он. — Тоже моим демоном недоволен?
Верный Егоров задрал острый клин бороды и помолчал, размышляя.
— Не ведаю, чем кормить оную бестию, — наконец выдал он. — Демон же есть сыроядец. Дозволишь ему работных у домны хватать?
Акинфий Никитич вызывающе ухмыльнулся:
— Считаешь меня худым хозяином? Работников своих, крепостных или вольных, я демону не дам — это накладно! Отыщутся и другие людишки.
— Какие? Приписные мужики?
— Зачем приписных тратить? Мало ли народу лишнего по чащобам шляется? Беглые всякой масти, воры и разбойники… Да и у нас в Невьянске полно пьяниц и нищебродов. Артамон для демона кормёжку всегда наловит.
Егоров несогласно насупился и проворчал:
— Не по-божески оно… Не по-божески, Акинфий Никитич.
Гриша поскуливал в сторонке.
Акинфий Никитич прищурился на Семёнова:
— Может, своё слово молвишь, Гаврила? Вчера ты хорошо припечатал.
Гаврила Семёныч из-под кустистых бровей оглядел и Демидова, и Егорова, и Гришу, и просторную фабрику с громадой Царь-домны.
— Вера наша единственно жертвой живе, — угрюмо пророкотал он.
Акинфию Никитичу стало как-то не по себе: в голосе Гаврилы Семёнова он услышал мрачную, беспощадную мстительность.
— Гришке гордыней поступиться след… А тебе, Степане, — честью. Коли надо заводу, чтобы души в полымя пошли, так проведи их. Се жертвы ваши.
Акинфий Никитич видел, как Егорова корёжит изнутри. Ему, главному приказчику, требовалось время, чтобы свыкнуться с новым делом.
— Иди, Степан, — распорядился Акинфий Никитич. — И Гришу забери.
Ничего не возразив, Егоров взял Гришу за шкирку и потащил к воротам фабрики. Гриша вихлялся, заплетаясь ногами. Егоров вёл его сердито и упрямо, словно волок куда-то себя самого.
— Умеешь ты волю перешибить, — заметил Семёнову Акинфий Никитич.
Гаврила неловко покрутил головой, точно примерялся к петле.
— И тебе, Акинтий, жертва отмерена, — утробно прогудел он.
Акинфий Никитич понял, что Гаврила сейчас выплеснет на него ту боль, что зажглась в нём на раскольничьей «гари». Это ведь Акинфий отправил его жечь людей, и Семёнов отплатит Акинфию той же монетой.
— Не забыл, как после «выгонки» пленные из темницы утекли и оба-два солдата в костре сгорели? — спросил Семёнов. — Жёнка твоя призналась, что она там двери узникам отомкнула…
— Помню, — осторожно кивнул Акинфий Никитич.
— В «стае»-то я беглеца из тех пленных встретил. И он сказал, что двери им Лычагин отворил. Не твоя жёнка, а Лычагин. А почто с ним твоя жёнка выплясывала, ты сам допытывайся. Се твоя жертва заводу, Акинтий. Твоя.
* * * * *
Работные на старой доменной фабрике ничего особенного в хозяине и не заметили: Демидов как обычно прогулялся по литейке, проверил в тачках изломы чугунных кусков — зернистые ли, блестят ли звёздами — и выслушал приказчика Лыскова. На самом деле Акинфий Никитич ничего не понимал и будто плыл; мир для него превратился в какие-то пузыри: пузырь лопался — и накатывали звуки, появлялись картины, а потом всё рассеивалось.