Сын безземельного дворянина из Владимирской губернии, Бахорев ещё недорослем попал в московскую Навигацкую школу. Татищев заприметил сообразительного юнца и отправил на учёбу в Швецию. Бахорев вернулся через два года и вскоре получил от Берг-коллегии указ проследовать на Урал. Генерал де Геннин принял его механическим учеником, потом перевёл в машинные подмастерья. Год назад, снова очутившись на заводах Каменного пояса, Татищев возвысил своего любимца до мастера. В Екатеринбургском ведомстве Бахорев занял такое же место, какое Савватий занимал у Демидова, но Бахореву, дворянину, это не мешало чувствовать себя умнее и выше мужика Лычагина, не говоря уже о старом смутьяне Гавриле Семёнове.
— А тебе же, Семёнов, я не рад, — снисходительно сообщил Бахорев.
Гаврила Семёныч смерил его взглядом с головы до ног.
— Очванился ты, — заметил он. — Похерил своё вежество при генерале?
Генерал де Геннин очень уважал Гаврилу Семёныча. Они сошлись ещё до Акинфия Демидова. Вилим Иваныч командовал олонецкими заводами, а на тех заводах порой работали раскольники Выговских скитов, где Гаврила Семёнов был старцем и первым помощником киновиарха. Генерал завёл тихое приятельство с Гаврилой Буесловом. Встретив его в Невьянске у Демидова, генерал раскрыл свои объятия. Подчиняясь велению Вилима Иваныча, горные офицеры в Екатеринбурхе относились к Гавриле Семёнычу с должной честью. Гаврила Семёныч получил казённый билет на поиск руд, хотя в рудах ничего не смыслил, зато по делам раскольников мог спокойно разъезжать от Олонца до Алтая. И он немало пособил Вилиму Иванычу, оставляя беглых собратьев оседлыми работниками при заводах казны. Акинфий Никитич не возражал: ему тоже требовалось благорасположение генерала. Однако самоуверенный и упрямый Татищев, как всегда, отстраивая новое, поломал всё старое.
— Просьбу Акинфия Никитича я, конечно, уважу, — сказал Бахорев, — пущу тебя, Семёнов, к пленным. Но ты сам подумай, к добру ли оно.
Бахорев не мог отказать Демидову, поскольку Акинфий Никитич сумел ухватить его самым неожиданным образом. В прошлом году Бахорев приехал на Ревдинский завод Акинфия Никитича снять чертежи — и влюбился в юную немочку Луизу, дочь саксонского плавильного мастера Христофора Молле. Саксонца Акинфий Никитич определил потом на Выйский завод. Покуда мастер оставался во власти Акинфия Никитича, Бахорев волей-неволей тоже вынужден был подчиняться. Чтобы не страдало самолюбие, механик Бахорев решил, что он просто сердечно дружит с заводчиком Демидовым.
— И в чём же пагуба от меня гонимым братьям моим? — спокойно спросил Семёнов. — Отверзни тёмные очи мне, слепородному.
Бахорев задрал голову, нервно подёргивая ногой.
— Ты, Семёнов, опять начнёшь крамолу сеять: и Никон, дескать, канон попрал, и священство пресеклось, и царь Пётр антихристом был.
— Всё истинно, — важно подтвердил Гаврила Семёныч.
— Ты раскол укрепляешь, а от него заводам сплошной урон!
Гаврила Семёныч от удивления задрал брови:
— Да околесицу же несёшь, Никитка! Заводы Акинтия, считай, нашими руками воздвигнуты! Я в единстве проповедью своей столько работников сюды завлёк, сколько твоему капитану и во хмелю не снилось!
— Вот то-то и оно! — Бахорев надвинул треуголку на глаза. — Кажется, будто нам польза от раскола, а на деле — вред!
— Ну-ка изъяснись! — с обидой и гневом потребовал Гаврила Семёныч.
— Раскол народ в крестьянство тащит! — заявил Бахорев. — Раскольщики в леса бегут, а в лесах — не заводы: там соха деревянная да борозда кривая! Ты на полушку мужиков к домнам надёргал, а на рубль в пахоту загнал!
— От гонений народ бежит, не от проповеди моей! — прорычал Семёнов.
Савватий слушал спор и не понимал, за кем правда. Конечно, в расколе состоял Гаврила Семёныч, защитник заводов, но ведь была и Лепестинья — крестьянская исповедница, которая эти заводы прокляла.
Бахорев ревниво одёрнул камзол:
— Я вот что тебе расскажу, Семёнов… Я в Швеции горному делу учился. И тамошние лютеранцы — те же раскольники. Только они королю своему покорны, потому и живут по достоинству. Вы же государей хулите и то за доблесть почитаете. А поразмысли здраво… Вот царь Пётр — он не побоялся патриарха убрать и Синод поставить. Неужто побоялся бы он и вашему обряду место найти, ежели бы вы его не лаяли остервенело?
Гаврила Семёныч гордо распрямился.
— Тогда и я тебе скажу, Никитка, — он улыбнулся свысока. — Канон важнее царя, на то он и канон. А в гонениях любых нам спасение — токмо истовый труд. И такого труда у крестьян нет. Не нужен он на пашнях: ежели поле трижды вспашешь, то три урожая всё одно не снять. А на заводах иначе. Втрое больше руды наломаешь или железа отобьёшь — и прибыток больше втрое. Потому на заводах наша истовость — опора делу. Мы божий замысел на заводы во плоть жизни влагаем! Мы — основа заводам! И тому из нас, кто подлинно долю свою взыскует, моя проповедь — звезда Вифлеемская! Так что не заступай мою стезю. Коли глуп, не мешай заводам!