Бахорев молча развернулся и сердито пошагал к тюремным амбарам.
* * * * *
Разметённая от снега дорожка проскользнула между бревенчатой стеной острога и кирпичной стеной конторы, перескочила через главную улицу, что вела из ворот трёхъярусной шатровой башни на заводскую плотину, и вновь нырнула в ущелье между стеной острога и стенами молотовых фабрик.
— Сколько народу ты из урёмов изъял? — спросил Семёнов.
— Мужеского полу сейчас содержим двести сорок семь душ, — хмуро ответил Бахорев; у него, у механика, всё было сочтено точно.
Острожная стена состояла из больших срубов-городней, по которым сверху пролегал сторожевой ход, накрытый двускатной кровлей на столбах. В боевых крепостях городни заполняли землёй, однако в Невьянске они были пустыми — никакие осады и приступы Невьянску не угрожали, и потому уже давным-давно городни использовали как магазейны — заводские амбары, где хранили приготовленное к вывозу железо. А сейчас это железо вытащили наружу под временные навесы из еловой коры, и в срубах сидели пленные раскольники, выловленные солдатами на Весёлых горах. Амбары охранял караул из пары солдат; караульные грелись у костра и курили трубки.
— Не совестно ли тебе людей без вины утеснять и терзать? — спросил Гаврила Семёнов у Бахорева. — Божий страх-то сердце не холодит?
Савватия давно уже мучил тот же самый вопрос.
— Разве я до оного довёл? — недовольно ответил Бахорев.
Гиттен-фервальтер, то есть заводоуправитель, по чину равный поручику, Бахорев исполнял и воинские офицерские обязанности. Татищев назначил его командовать «выгонкой». Под началом Бахорева состояли поручики Арефьев, Костыгин и Сикорский. Эскадроны драгун из Горнощитского ретраншемента и лыжные отряды тобольских солдат обшаривали заваленные сугробами таёжные урочища Весёлых гор от Невьянска до пристани Сулём.
Это было междуречье Утки и Чусовой — глухой угол, вздыбленный крутыми хребтами. Здесь стояли скиты староверов, по еланям рыскали волчьи стаи и спали в берлогах медведи; здесь в изломанных скалах таились вогульские демоны, а непролазные буреломы заселила всякая лешачья нечисть, которую беглые раскольники приволокли за собой с Руси. Воинские отряды разоряли и сжигали скиты и перегоняли пленных в Невьянск, а оттуда в Екатеринбург; мужики брели по снегам со связанными руками, а бабы шли сами — тянули на салазках детишек и стариков. Вдоль горных круч плыл синий дым пожарищ, на обочинах вытоптанных проторей коченели тела замёрзших насмерть людей. А на казённом Уктусском заводе день и ночь стучали в кузницах молотки — это ковали кандалы для тех, кто уцелел.
— Вероломство твоего капитана в беду нас опрокинуло, — сказал Гаврила Семёныч Бахореву. — А ты — цепной пёс у своего Навуходоносора.
Гаврила Семёныч имел в виду разговор, что ещё весной состоялся у Татищева с раскольничьими приказчиками. Приказчики просили нового командира в обмен на удвоенное обложенье дать их собратьям законное место при хозяйских заводах. Именно тогда приказчики и попытались всучить взятку Татищеву: Набатов и Осенев совали ему по две тысячи, а Степан Егоров — сразу десять. Татищев мзду отклонил, однако же снизошёл до мирной беседы и пообещал своё заступничество пред государыней. И приказчики, будто деревенские дурачки, размякли — рассказали горному начальнику о четырёх тайных пустынях Весёлых гор. Летом от Татищева на Весёлые горы уже поехал офицер-переписчик.
— Всё у Василия Никитича добром шло! — огрызнулся Бахорев. — Это ты, Семёнов, гордыней дело поломал!
Бахорев был прав. При генерале де Геннине Гаврила Семёныч привык, что его уважают; он не поверил спесивому Татищеву, который и не думал держать своих конфидентов в известности о долгом пути его прошения по канцеляриям императрицы и Синода. Гаврила Семёныч решил, что затея Татищева провалилась, значит, ему самому надо отправить письмо в столицу. И он написал такое письмо. Промемория получилась дерзкой. Дескать, оставь нас, государыня, при заводах и дай вести службу нашим попам, тогда мы признаем тебя и заплатим двойной налог. Гонец умчал бумагу в Питербурх.