— Гриша за меня уже всё сказал, — ответил Акинфий Никитич.
— Почему сипишь? — прищурился Татищев. — Простыл, что ли?
Шея у Акинфия Никитича была обмотана полотенцем, чтобы скрыть синяки, оставшиеся на горле после ночной драки с раскольником.
— Простыл.
Татищев хмыкнул.
— Может, отпустишь своего мастера ко мне? — спросил он. — Эй, Махотин, пойдёшь на казённые заводы? Платить буду по плакату, поменьше, чем здесь, но я много домен построить намерен — есть где разгуляться.
Гриша растерялся и разволновался.
— Демидовские мастера от Демидовых не уходят! — отвечая за Гришу, влез Васька, племянник Акинфия Никитича. — Мы и у себя делами в избытке!
Татищев скривил рот, демонстрируя сомнение.
Мастер Катырин, похоже, заревновал, что его, старого плавильщика, горный начальник к себе не переманивает, и гневно затряс бородёнкой:
— Куда Гришке в Екатеринбурх?.. У него при первой же плавке в домне «козёл» намертво сядет, и надо будет всю печь до темпеля ломать! Ему за то хозяину отрабатывать по самую старость придётся!..
— Зачем говоришь такое, Михал Михалыч?! — пылко, едва ли не до слёз обиделся Гриша. — Не будет у меня «козла»! Я добрую домну построил!
— Добрая — по старине, как моя! — Катырин ткнул пальцем в направлении второй доменной фабрики. — Неча новую лепить, коли прежняя работает! Да ещё и орясину такую, что, прости господи, за неделю не оплевать!
— Жизнь вперёд надо двигать!
— Один двинул уже! С его тычка полдержавы по лесам разбежалась!
— Ты косое с кислым не мешай, дед, — одёрнул мастера Демидов.
Но старика уже было не унять.
— Ересь у тебя! — крикнул Катырин Грише, развернулся и ринулся прочь.
Пока доменщики ругались, к Савватию подошёл шихтмейстер Чаркин.
— Глянь, — негромко сказал он, подавая какую-то деталь. — Твоя? Давеча я из шихты её достал. Кто выбросил — не ведаю, но из твоего ведь хозяйства.
Шихтой называлась смесь из дроблёной и обожжённой руды, древесного угля и разных добавок вроде извести, песка соляных варниц, колчедана или глины. Шихтмейстер составлял шихту на рудном дворе и грузил её в колоши — в короба на колёсах; работники катили колоши на плотину, с неё по мосту — к домне и затем высыпали в огнедышащее жерло колошника. В шихту часто бросали всякий ненужный чугунный и железный лом.
Савватий повертел деталь в руках. Это был железный брусок длиной в локоть и с глубокой плотной насечкой на одной грани.
— Не моё, — сказал он.
— Ну и не моё, — ответил Чаркин. — Забирай, потом выяснишь, что такое.
А Татищев, удовлетворённый осмотром, направился к воротам фабрики, и его спутники потянулись вслед за ним.
* * * * *
Невьяна смотрела на свой бывший дом издалека, от проулка. Большие хоромы на три окна со ставнями, самцовое чело, тесовая кровля на потоках, охлупень с резным петухом, высокое крыльцо на два входа, мощный заплот из лежачих полубрёвен… Новые хозяева этого дома, как и прежние, жили богато: из трубы уже в полдень дым идёт, в хлеву мычит корова, из ворот выставляется задок гружёных саней, баба властно ругает кого-то во дворе…
Меркул Давыдов, отец Невьяны, был мужиком с деньгами, но счастья для дочери от того не прибавилось. Отец бил её, и братья тоже поддавали, а безропотная мать боялась слово сказать поперёк. Отец считал, что девка — это чужое брюхо, он кормит работницу в хозяйство будущего мужа, и потому дочь — напрасная трата. Дармоеды ему не нужны. Меркул немного смягчился лишь тогда, когда Танька приглянулась купцу Куликову, с которым можно составить хорошее кумпанство. Однако на пути у неё, у Невьяны, появился Савватий Лычагин, красивый и добрый… Не таким уж и добрым он оказался.
Невьяна понимала, что её побег взбесил отца. Меркул Давыдов одолел бы свою злобу от ущерба, если покарал бы дочь и её соблазнителя: взял бы сынов и ночью поджёг бы Лычагиным дом, подперев двери. Но отомстить Акинфию Демидову Меркул не мог. И вынести унижение тоже не мог. Тогда он забрал семью и уехал из Невьянска куда-то в Сибирь. И сейчас Невьяна хотела своими глазами увидеть, что ненавистного отца больше нет. Она знала: это глупо. Ну кто станет врать ей, что Меркул уехал с концами?.. И всё же ей надо было самой убедиться. Вот, убедилась. И отныне прежние страхи не будут её терзать, не будут прятаться в её душе, как черти на потолке.
Дом Меркула Давыдова находился на окраине Невьянска, недалеко от казённого кабака при Шуралинской дороге. За проулком начиналась слобода Елабуга, а дальше, за Собачьим логом, — слобода Кокуй. Невьяна не спеша пошла обратно по Шуралинской улице. Оделась она неприметно: выпросила драную шубейку у стряпухи; голову повязала чёрным платком и по раскольничьи заколола его булавкой на горле. Впереди над крышами усадеб торчало остриё башни, а за ним расползалась серая туча заводских дымов.