Невьяна ничего не ответила. Но внезапно заскрипел Онфим:
— По Невьянску демон гуляет. Из огня зовёт. Не первая она… Многие тоже видели. Многие и сожглись.
Акинфия Никитича пробрало ознобом. Прошлое, неведомое Невьяне и Семёнову, дохнуло на него мертвящим холодом. Опять, что ли, злые чудеса от Сатаны, как много лет назад случилось с первой плотиной в Невьянске?.. Или как было в Туле с колокольней, упавшей на могилу батюшки?..
— Да что творится на моём заводе? — яростно спросил Акинфий Никитич.
Онфим молчал — но он-то здесь при чём? Семёнов смотрел в пол.
— Гаврила Семёныч, отвечай!
Семёнов тяжело вздохнул, качая головой:
— Люди брешут, у нас демон рыщет по огню. Токмо это лжа.
— Не лжа, — возразила Невьяна. — Я в огне Лепестинью видела.
— Лепестинью?.. — впился в неё взглядом Акинфий Никитич.
Подземный ход… Раскольник с топором в руке хрипит ему в лицо: «Я не буду ждать, пока тебя Лепестинья покарает…»
Семёнов распрямился, задрав бороду, и зарокотал, как пророк:
— Сатана тень на ясный день наводит! Лепестинья не волхвует! Она не демоница! Не бродит она по огню и людей не губит!
— Она заводы прокляла, — с недобрым упорством возразил Онфим. — О том все знают. Сказала: «Кто у огня живёт, от огня и сгибнет».
Акинфий Никитич дёрнул ворот кафтана. Оказывается, у него за спиной чёрт-те что происходит… Тьма проникла в Невьянск, пожирает людей, как волк пожирает зайчат в гнезде, а он, хозяин, за своими бедами и заботами ничего и не заметил… И корень зла — неукротимая Лепестинья.
— Я уже десять лет про Лепестинью слышу, — сказал Акинфий Никитич. — Про ворожбу её и про ненависть к заводам тоже. Не знаю только, кто в кого обращается: она в демона или демон в неё.
Гаврила Семёныч поднялся во весь рост:
— Народу на языки узды нету, Акинтий, а Невьянке твоей аз не судья… Но чую, как дело было… Не Лепестинья всё затеяла. Невьянка твоя солдат заколола и казематы отворила. А про Лепестинью-демоницу — навет, коли и без того слухи витают! Иначе как же она Невьянку-то не утянула в огонь?
Акинфию Никитичу захотелось ударить Семёнова.
— Я упала, — сузив глаза, спокойно ответила Невьяна. — В снег уткнулась. И лежала, покуда костёр не сник и Лепестинья не исчезла.
— А казематы кто отворил?
Невьяне словно влепили пощёчину. Казематы отворил Савватий. Однако выдать его Невьяна не могла. Не могла. Она думала, что былая любовь давно уже угасла — а вот ведь что-то всё-таки тлело тайком… Нет, она не боялась за Савватия, хотя его не пощадили бы… Просто она не желала, чтобы Акинфий Никитич даже в мыслях соединял её и Савватия. Это как кремень и кресало. Ей не нужно, чтобы в её душе соперничали Демидов и Лычагин. Она ни в чём не провинилась перед Акинфием Никитичем, но не надо ему знать о её встрече с Савватием. Призрак из прошлого ещё хуже, чем демон в огне.
— Стража мёртвая уже была, — сказала Невьяна. — И я тюрьму отворила.
В палате повисла тишина. А потом Акинфий Никитич пнул по лавке, и та с грохотом повалилась. Лицо Акинфия Никитича как-то жутко потемнело и тяжко обвисло, глаза выпучились, ворот кафтана был надорван. Это плохо! Не следует холопам видеть бессильное бешенство хозяина!
В уме своём Акинфий Никитич отмёл всё лишнее: побег раскольников, гибель солдат, месть Татищева и преступление Невьяны. Осталось главное — демон. Дьявольская тварь шастала по Невьянску и угрожала заводу. Её надо изничтожить, изгнать, точно рогатую Коровью Смерть! А прочее — потом.
— Что ж… — утробно заговорил Акинфий Никитич, вытаскивая слова, как клещами вытаскивают кривые гвозди. — За побег арестантов и гибель солдат я с тебя, Гавриил Семёныч, вину снимаю…
Семёнов с достоинством поклонился.
— А вот демон — твоё упущенье. Оное отродье — месть мне за «выгонку» от твоих единоверцев. Больше-то некому его вызвать. Может, Лепестинья демона из пекла выманила, может, кто другой, страдалец какой-нибудь, — мне то неважно. Сам ищи ворожея. Однако ты обязан мой завод от прокуды раскольничьей отженить. Или я не стану выкупать ваших узников из обителей и Заречного Тына. Вот моё слово. Теперь ступайте отсюда!
Акинфий Никитич отвернулся к чёрному заиндевелому окну. Семёнов снова поклонился ему в спину и молча направился к двери. Онфим, держась за стену, двинулся за Семёновым. А Невьяна всё стояла у стола. В нелепой и громоздкой юбке с фижмами она даже сесть не могла.
Акинфию Никитичу казалось, что все его предали. Гаврила предал, когда выдал Невьяну: никому нельзя покушаться на женщину хозяина… И Невьяна предала его, когда украдкой сбежала в казематы. И раскольники предали, когда напустили демона. И Татищев — когда стал душить поборами. И государыня — когда дала волю Бирону… Лишь завод его не предаст. Дело надёжнее бога. Но завод — как лодка с пробоинами… Он, Акинфий Демидов, всё быстрее отчерпывает прибывающую воду, а лодка его всё равно тонет.