Подвал был чисто прибран: ни лежака для узника, ни лавки, ни стола… Нет даже никаких инструментов — тиглей, щипцов, шуровок, разливных ложек… Демидов боялся, что его тайну разгадают, потому из подвала и вынесли всё, что выдало бы суть работы. А меха и колесо прятать незачем — они при горне и водоводе. Однако в этом было что-то не то…
Огонь. Почему в горне оставили огонь? Почему не загасили? И почему нет ни коробов с углём, ни вязанок дров?.. Не давая ответа, пламя весело и беззвучно играло языками под закопчённым сводом печи, продеваясь сквозь колосниковую решётку. Савватий наклонился и заглянул в дровяную камору. Огонь пылал на пустой лещади — на печном дне, словно куст вырос на голой скале. Ни дров, ни угля. Просто огонь сам по себе. Но как это возможно?..
Савватий не успел осмыслить увиденное. За дверью в подземный ход в замке ржаво заскрежетал ключ. Кто-то шёл в подвал.
Савватий метнулся к своему кушаку, что свисал с потолка — из проёма лаза. Подпрыгнув, Савватий сразу ухватился за конец, рывком подтянулся и перехватился. Он успеет забраться, пока гость возится с запором, и вытащит за собой кушак. Потолок подвала — в тени, свет из горна до него не достаёт, и дай бог, чтобы гость не заметил зияющий лаз… Но кушак тихонько затрещал от внезапной тяжести — и оборвался. Савватий упал на пол.
В голове промелькнуло всё, что могло быть дальше: входит Демидов, видит его, начинается драка, а Демидов — дюжий медведь, и Савватий, если получится, вырывается, бежит в подземный ход… А потом? Демидов не простит и свою тайну не выпустит на волю. Он всё равно изловит Лычагина в Невьянске. Если не убьёт, то заживо сгноит здесь же, в каземате, как хотел сгноить Мишку Цепня… Ему не привыкать… Но в каземат вошёл Онфим.
Слепой Онфим.
Савватий очень осторожно и медленно поднялся на ноги. Онфим стоял у прохода и поворачивал голову то направо, то налево. Слух у него был как у лесного зверя. Он услышал бы и шорох одежды, уловил бы и дрожание воздуха от движений человека. Но каземат был заполнен шумом водопада и бестелесным колыханием холода от подземного потока.
Онфим сделал шаг-другой и очутился прямо напротив Савватия. Затаив дыхание, Савватий смотрел в его дикое, изуродованное лицо, смотрел на чёрную тряпку, закрывающую выжженные глаза. Он мог бы кинуться на Онфима, сдавить руками ему горло и задушить… Наверное, Демидов так и поступил бы на его месте. Это самое разумное. Но есть вещи выше расчёта. Душа — ничему не цена. И Савватий не пошевелился.
Онфим отвернулся и шагнул в другую сторону. Вытянув руки, он начал ощупывать горн. Его растопыренные пятерни проникли сквозь огонь, словно сквозь свет. Савватий не в силах был отвести взгляд от безумного зрелища: руки Онфима, оплетённые пламенем, невредимо трогали решётку, а потом и лещадь. Онфим ничего не чуял. Не ощущал, что в горне горит огонь.
Затем Онфим переместился к водоводу. Савватий понял: ключник тщательно обшаривает каземат. Демидов проверил вход в подвал снаружи, а ключник проверяет подземелье изнутри. Одно дело на двоих.
За спиной Онфима Савватий мягко проскользнул к узкой нише в стене, поднялся по ступенькам и нырнул в подземный ход.
Ход оказался изогнутым, и свет из подвала башни бледно озарил его только до поворота. Савватий был здесь впервые, но сразу догадался, как расположены башня и господский дом, и на развилке повернул не налево, к церкви, а направо. Длинная тень летела над ним по кирпичам свода.
Дверь в подвал господского дома Онфим за собой не запер — зачем? Ночь, все спят, в подвале только мыши. Теперь Савватию следовало найти в темноте дверь в сени. Это было уже нетрудно: по хозяйственным нуждам Степан Егоров, главный заводской приказчик, не раз водил Савватия в демидовские закрома. Немного поблуждав среди арок, простенков, дощатых перегородок и составленных друг на друга сундуков, Савватий отыскал дверь и замер перед ней, прислушиваясь. Надо определить, есть ли кто в сенях. Нельзя, чтобы кто-то увидел, как он шастает по господскому подвалу.
В сенях никого не было. Горели масляные светильники, потрескивали последние угли в голландской печи. А на широкой чугунной лестнице, что поднималась из сеней на второй этаж, к советной палате и покоям Акинфия Никитича, стояла Невьяна в расстёгнутой шубейке и пуховом платке.