* * * * *
— Я ведь, Савка, не просто, понимаешь, чеканщик — бабах, дзынь, бабах, дзынь! Я — любимый выученик Якова Вилимыча Брюса! — хвастался Цепень. — Он меня математике, астрологии и химии учил! Знаешь Брюса, ты, лапоть?
— Слышал о нём, — ответил Савватий. — Он Берг-коллегией командовал.
— Да что твоя Берг-коллегия! — Цепень махал рукой. — Червей на рыбалку копать, это тьфу! А Яков Вилимыч был великий алхимист! Он делал железных птиц, говорил с покойниками и эликсиры варил, ого! Я сам у него лобызал на персте Соломоново кольцо! Его так повернёшь, — Цепень показывал на своём пальце, — и станешь невидимый! Адская сила! А в Сухаревой башне он Чёрную книгу замуровал, в ней все премудрости сатанинские заключены, понял?
Савватий понял только то, что Мишка Цепень — пустобрёх и бахвал, хотя Брюс, возможно, и вправду был чернокнижником, алхимистом и фармазоном.
— Про Сухареву башню знаешь? Она, брат, не твоя Невьянская! Её Брюсу черти строили! Когда я в Навигацкую школу ходил, Яков Вилимыч в ней-то безвылазно жил, и по ночам из его окна чёрный дым валил! Вот на Сухаревой башне куранты были так куранты! Вдарит колокол — бамм, душа в пятки! Яков Вилимыч нас на часовое дело натаскивал: пружины там, колёса, маятники!..
Мишке нравилось пугать разными зловещими чудесами. Он был родом из Немецкой слободы в Москве, учился у Брюса в Навигацкой школе, но стал не моряком, а мастером на Кадашёвском монетном дворе; заодно он промышлял в первопрестольной и механической работой, какая подворачивалась.
В часовых механизмах, надо признать, Мишка разбирался превосходно. Часовая палата Невьянской башни превратилась в мастерскую. Из ящиков Демидова Мишка извлёк множество замысловатых деталей и разложил их на полу. Пояснения лондонского часовщика Брэдлея, записанные в тетрадке, не могли помочь: Мишка читал только по-немецки, а не по-английски; но весьма пригодились рисунки. Мишка изучил их со всем тщанием и без колебаний приступил к сборке курантов. По Мишкиным чертежам Савватий выковал на поторжной кузнице нужные инструменты: длинноклювые щипцы, хитроумно изогнутые крючки и угловатые захваты для болтов с квадратными головками.
В часовой палате словно сама собой выросла мощная железная рама, затем её остов по выверенному порядку начал заполняться разнообразными внутренностями курантов. Мишка растолковывал Савватию, для чего нужна каждая деталь и как она союзно работает с другими деталями. Савватий вникал в Мишкины слова и молча удивлялся: обладая драгоценными познаниями, Мишка Цепень был совершенно пустячным человеком. Машины машинами, но думал Мишка лишь о деньгах, девках и выпивке. Впрочем, на этом Цепня и подловил Акинфий Никитич.
Демидов встретил Мишку в Кунгуре, в воеводском доме. Цепень нанялся на работу в Екатеринбурх к Татищеву и сидел в казённом присутствии, ожидая попутного казённого обоза — скупился тратить деньги, выданные на прогон. Мишка похвастался Савватию, что Демидов обещал заплатить ему сто рублей за установку башенных часов. Условие было одно: полнейшая тайность. А запустит куранты — и всё, катись в Екатеринбурх, как и намеревался.
За Мишкой в Кунгур приехал сам Степан Егоров, главный приказчик Невьянского завода. Мишку, простака, это ничуть не насторожило. В санях, в закрытом коробке, Егоров привёз Цепня в Невьянск и сразу законопатил в башню. Выбираться из башни Мишке строго воспрещалось. А в башню к нему приходил только Савватий, определённый в ученики и помощники. Возня с курантами началась в апреле и продолжалась всё лето.
— Получу деньги от Демидова и Татищева и сразу уберусь из Кадашей, — мечтал Цепень. — Всё равно монетный двор, брешут, скоро закроют. Заведу себе медную лавку, ага. Медная посуда, брат, ныне самый прибыльный товар. И ещё пуговицы буду делать. Машины-то у нас, которые монеты шлёпают, ране у немцев пуговичными были, вот потеха! Буду в торговые бани каждую среду ходить, в среду, попы говорят, все грехи прощаются, ежели до обеда совершил. Девки в торговых банях ух злые на любовь! И жадные, понятно.
Цепень, хоть и немец по крови, больше был похож на татарина: чернявый, вёрткий, ушлый. Не было в нём уважения к себе, какое должно быть в мастере.
— А мастерство тебя не манит? — спросил Савватий.