— А для чего мастерство, дурак ты, Савка? Чтобы работать поменьше, а в карман складывать побольше! На то машины и придуманы. Наука на то!
Цепень знал куда больше, чем Савватий, но Савватий понимал: Цепень не ведает глубины мастерства. Не чует трепета, когда своим умением мастер оживляет пустоту: спящее пробуждается, неподвижное двигается, из ничего рождается польза, словно божий дух умножается. Из косной материи мастер извлекает её скрытый замысел и тем самым доказывает, что этот замысел был, значит, бог есть. Любой своей работой мастер бога укрепляет. Даже если завод — языческое капище, где камлают со стихиями. Может, на небе всё по-другому, а на земле только так: истина — в заблуждениях, воля — в неволе, обретение — в потерях, а бог глядит на людей глазами демонов — как сквозь огонь.
Однако Мишка Цепень всё-таки имел соображенье насчёт мастерства.
— На пуговицах и тарелках, ясно, больших тыщ не зашибить, — поделился он. — А я ведь у Якова Вилимыча трансмутациям веществ учился. Читал книгу Парацельсия и «Коронацию природы» своеручно списал. Знаю семь металлов и три правила теллурических превращений. Так что и я алхимист, вот так! Будут деньги — попробую сульфур и меркурий объединить и сделать Великий магистерий. Если красную тинктуру добыть, то через дистилляцию можно металлы до золота доращивать, надо только с первородного начать — со ртути. Эх, Брюсу-то легче было — он у жидов купил бронзовую голову, она у него в шкапу стояла, я видел, и говорила, как чего производить надо… Я бы золота себе как у Демидова напёк, терем бы отгрохал на Варварке…
Савватий с трудом понимал, о чём говорит Мишка Цепень.
Над землёй сияло жаркое лето, лучи солнца пронзали часовую палату навылет, и Савватий с Мишкой словно плыли над Невьянском на плоту.
Савватий часто выходил на галдарею и подолгу стоял, разглядывая мир с высоты башни. Синие тени облаков скользили по зелёному склону Лебяжьей горы. Под ветерком рябил и сверкал просторный пруд: у берега плавали гуси, бабы стирали бельё на отмели, мальчишки рыбачили с лодки. Золотились тесовые кровли домов, на просохших улицах пылили телеги. Остановленный на время страды завод тихо зарастал травой и ржавел железными шатрами над кирпичными домнами. Водосливной мост блистал и слепил мелким потоком. По Невьянску, всегда деятельному и суетливому, расползлась жаркая истома. Только птицы не знали покоя и носились вокруг «молнебойной державы».
А в прохладной и светлой часовой палате мерно шевелился сам в себе и клацал маятником механизм курантов, ещё не соединённый осью со стрелками на бланциферной доске. Утробное движение шестерёнок завораживало. Оно казалось единоприродным тихому перемещению солнца по куполу небосвода, течению воды по сливному мосту, широкому развороту окоёма. Куранты работали чётко и согласованно, они были ясными и завершёнными в своём замысле, словно печаль Савватия. Но это и смущало. Печаль точила сердце, потому что на путях судьбы Савватий не сберёг любовь, потерял её где-то и уже не мог найти, а мир вокруг Невьянской башни был щедро исполнен божьей любовью в каждой своей малой черте, в каждом случайном изгибе. Что это означало? То, что механизмы, построенные людьми, слишком просты? Или то, что божий мир — всё-таки не механизм, как верят одержимые мастера?..
…В конце лета, когда на заводе раздували доменную печь, над ожившим Невьянском впервые раскатился перезвон башенных курантов. Словно чистый дождик, перезвон накрыл собою и завод, и пруд, и город, и всё пространство. Текучее время, явленное долгим боем часов, объединяло земную жизнь, такую бренную в каждой отдельности, но вечную в общем своём усилии.
Цепень просидел в башне ещё три дня, проверяя работу машины, а потом исчез, не попрощавшись. Степан Егоров сказал Савватию, что Мишка Цепень уехал в Екатеринбурх. Савватий поверил. А сейчас он знал, что Цепень из башни не вырвался. Его утащили в подвал и заперли. Сделал одно дело — наладил куранты, делай другое — строй новые машины и чекань фальшивые деньги. В Невьянске Цепня никто не видел, значит, никто не хватится. И в Екатеринбурхе его тоже не хватятся: кому он нужен, таких сотни, пропал — и чёрт с ним.
…Савватий смотрел на Киршу Данилова, храпевшего на лавке, а думал про Цепня. Думал про ужас, который испытал Цепень, когда понял, что живым из каземата ему не уйти: тайна серебряных рублей слишком уж опасна для Демидова. А Демидов — зверь. И он обрёк Мишку на гибель в подземелье.
Но Мишка сбежал. Каким-то колдовством призвал на помощь силы ада и сбежал, оставив негаснущее пламя в подземном горне и свирепого демона, что рыщет по огням Невьянска, сжигая неповинных людей заживо… И кабатчик Налимов теперь расплачивается крадеными рублями Цепня. Значит, Налимову что-то известно про беглеца. Он может указать, где тот схоронился. Однако дозволяет ли совесть выдать кабатчика, то есть Мишку, Акинфию Демидову?