Артамон и подручники убрались из палаты.
Кабатчик, ухмыляясь, озирался по сторонам: своды, росписи, окошки… Воротник зипуна у Налимова был надорван, однако держался кабатчик без страха, даже самоуверенно. Знал, что за ним — Татищев: кабак-то казённый.
— Откуда деньги? — спросил Акинфий Никитич.
— Наторговал, — нагло ответил Налимов.
— Врёшь.
— Коли знаешь, зачем спрашиваешь?
Акинфий Никитич догадался, что Налимова с панталыку не сбить.
— Рубли я заберу, — сказал он. — У меня украдены. Остальное — твоё. Но дам золотой червонец, если всё расскажешь.
— Два червонца.
— Ладно, два.
Налимов распахнул зипун, проветриваясь от жары.
— Как-то ночью человечек в кабак ко мне прибежал — в одной рубахе, но с мешком. Сказал, что купец, ехал из Верхотурья в Кунгур. На него напали разбойники, да он вырвался. Сам при деньгах был. Я пустил его на постой.
— Когда это случилось?
— За день до твоего возвращенья в Невьянск.
— Дальше, — потребовал Акинфий Никитич.
— На другую ночь оный человечек исчез, потом прискакал обратно — шапка рублями полна. Сказал, после разбоя деньги в захоронке оставил, теперь вынул. Брехал, понятно, да мне какое дело?
— А ты, опойная борода, не прикинул, откуда у него рубли?
— Мне плевать, — хмыкнул Налимов. — Вижу, не лиходей, мозгляв для такого промысла. Значит, вор. Обнёс купчину какого-то в Невьянске. На тебя я не подумал. Жидковат он у Демидова-то красть. Обознался я, хе-хе.
— Ну и где же ныне сей ловкий предприимец?
— Небось на сковороде в аду, — широко улыбнулся кабатчик.
Акинфий Никитич молча смотрел на него свирепыми глазами.
— Я его позвал выпить на дармовщинку, — сказал кабатчик, — он и рад был. Я его напоил как свинью. Коды он свалился, я его в сани сволок, увёз в лес версты за три от Невьянска и в сугроб закопал. Чтоб замёрз насмерть. А деньги его я себе взял. — Налимов развёл руками. — Несудьбовый мужичонка.
— Ну ты лют! — изумился Акинфий Никитич.
— Не лютее тебя.
— А проверял потом мертвеца?
— На кой оно мне? Ежели не пришёл — так и всё, чертям потеха.
Кряжистый, цыганистый кабатчик стоял перед Акинфием Никитичем и блестел белыми зубами. Акинфий Никитич понял: никаких секретов Цепень кабатчику не открыл — на какую надобность это Мишке? А кабатчик сам ни о чём не догадался. И не догадается. Для него Цепень — тот, кто обокрал казну Демидова, а не чеканщик из подвала башни. Зато теперь ясно, почему Цепень не явился на двор к Лычагину за армяком с рублями и не попал в засаду. Он уже мёртвый был. Ухлопал его кабатчик Налимов.
— Сейчас с моими людьми поедешь в лес и покажешь им покойника, — сказал Налимову Акинфий Никитич. — Доказательство хочу иметь.
— Лады, — согласился кабатчик. — Авось волки его не растеребили.
— Растеребили — так кости там будут валяться, одёжа.
— Тьфу, погань! — поморщился Налимов. — А червонцы когда отдашь?
* * * * *
Для поездки в лес Артамон приказал снарядить три кошёвки — лёгких, чтобы не завязли в снегах. Но покойник в эти санки никак не влез бы.
— Ты хочешь бросить его там? — спросил Савватий.
— Зима похоронит, — ответил Артамон. — Волки отпоют.
После рождественских гуляний кошёвки ещё были обвиты лентами и украшены еловыми ветками. «Подручники» не стали ничего убирать.
По Сулёмской улице обоз пролетел сквозь хмельную Ярыженку, затем улица превратилась в дорогу по выпасам. Снежные пустоши закончились невысокими Свиными горками, и вокруг поднялся лес, но ещё мусорный, из тонких осин и кривых ёлочек: этот метельник заселил былые вырубки. В морозном небе солнце туманилось от ледяной пыли. Чахлый метельник потихоньку сменился крепким сосновым бором с густым подростом.
В первой кошёвке ехали Артамон и кабатчик Налимов. Хотя Артамон и побил кабатчика при обыске, тот не обиделся. Оба они как-то сразу почуяли друг друга, беззлобно переругивались и посмеивались. Налимов указывал путь. Версты через три обоз свернул с дороги в неприметную лощину.
Савватия вёз Кольча, молодой «подручник». Он стеснялся, ведь совсем недавно они, «подручники», вытаскивали Лычагина ночью из дома будто вражину какую-то, а теперь Савватий Федотыч опять уважаемый приказчик. В третьей кошёвке сидели Прошка и Матвейка; один правил, другой спал.
По дну лощины тянулась вдаль санная колея. Никто не знал, куда она ведёт: в потаённый скит, на старый рудник или к охотничьей заимке. Колею уже занесло, она еле угадывалась. Савватий молча смотрел на зимний лес — высокий, многоярусный, прошитый солнечными лучами. Он был вылеплен снегом с бесконечной прихотливой сложностью и так тщательно, словно бы на тысячу лет, а не до ближайшей весны. Можно было затеряться разумом в этих фигурных и причудливых поворотах меж слепящей белизной, зеленью хвои, лоскутной синевой упавших теней и косым золотом света. Мастерство снегопадов казалось рукотворным: не верилось, что такая премудрая, полная надменного достоинства красота возникла без умысла, сама собой.