Кошёвка Артамона остановилась.
— Вон там, — Налимов ткнул пальцем в сторону обочины.
Но в сугробе не было никакого мертвеца. Кольча, Прошка и Матвейка перерыли всё вокруг и отыскали только заледеневший мешок.
— Зверьё, что ли, его уволокло? — раздражённо спросил Артамон.
— Волки не медведи, — возразил Налимов. — Жрут, где валяется.
— Сам он очухался и убрёл?
— Не мог! — уверенно заявил кабатчик. — С моей браги и я бревном лежу.
— Может, ты наврал? — заподозрил Артамон.
— Мешок-то евонный.
Артамон раскрыл захрустевший мешок и вынул две измятые тетрадки. Савватий их узнал — ещё в башне эти тетрадки ему показывал Цепень. Он что-то записывал, но по-немецки, и Савватий ничего не мог прочесть.
— Куды гадать-то, Артамон Палыч? — сказал Кольча. — Понятно же, ктой-то забрал мертвяка. Ильбо не мертвяка ещё. Дорога же, пущай и неторная.
Савватий даже удивился везучести Мишки Цепня. Из каземата он сумел вырваться, и демон его не сжёг, и в лесу он вроде не сгинул. Вот ведь судьба!
— Ну, лады, — неохотно согласился Артамон. — На Сулёмском тракте нам ловить нечего — там Весёлые горы, их не обыщешь, а ежели нашего ловкача по этому следу увезли, дак доберёмся до конца и выясним, чего чёрт устроил.
…Лошадки бежали по неглубокому снегу, санки, покачиваясь с бока на бок, шипели полозьями. Раздосадованный Артамон уже не зубоскалил с кабатчиком, а сосредоточенно пыхтел и дымил трубкой. Заметённая колея всё тянулась и тянулась, виляя по лесу, утонувшему в сугробах, и потихоньку начали закрадываться сомнения: стоило ли искать её конец?
— Хрена ли попёрлись? — пробурчал кабатчик.
В это время впереди меж деревьев замелькали просветы, и вскоре обоз выкатился на обширную грязную лесосеку, утыканную пнями, замусоренную щепой, корой и срубленными ветками, истоптанную и задымлённую. Это был курень — место, где крестьяне выжигают уголь для завода.
Главными сооружениями куреня были «кабаны» — несколько огромных поленниц длиной шагов по двадцать, шириной по десять шагов и высотой в полтора человеческих роста. Плотно обложенные дёрном и заваленные сверху землёй, чёрно-бурые громады казались могилами великанов. Углежоги поджигали их, и «кабаны» по многу дней медленно тлели изнутри, гневно дымя оставленными дырами, как при торфяном пожаре. От гнетущей духоты и сдавленного чудовищного пекла дрова в «кабанах» превращались в древесный уголь — пищу для плавильных горнов и доменных печей.
По краям куреня кособочились жилые балаганы. Работа шла своим чередом. Из леса, откуда-то с новой лесосеки, на лошадях волокли брёвна, поодаль работники двуручными пилами делили их на длинные чурбаки и клиньями раскалывали на поленья: на курене сооружали ещё один «кабан». Углежоги выглядели страшно: чёрные от копоти лица, воспалённые глаза, волосы в пепле и древесной трухе, прожжённая одёжа.
Заметив гостей, от «кабанов» к ним направился артельный.
— Кто это в нашу преисподнюю пожаловал? — сипло спросил он.
— Мы от Акинфия Никитича, — не вылезая из кошёвки, ответил Артамон. — Ищем тут кое-кого… Не попадался вам покойник на дороге?
— Отчего же покойник-то? — артельный покашлял в кулак. — Живой он был, только пьянущий, потому чуть не замёрз насмерть… С неделю назад я его из сугроба вытащил, когда в Покровский скит ездил. Спас его, считай.
— И где он? — хищно напрягся Артамон. — У вас?
Артельный нерешительно потоптался, боясь рассердить гостей.
— Простыл он. Считай, пылал в огневице. Ну, мы его отдали.
— Кому? — вскинулся Артамон.
— Мы Никонова обряда… Мы в те дела не лезем… — замялся артельный.
— Кому, головня ты чёртова?!
— Лепестинья тут была. Забрала его. Сказала, вылечит. На санках увезла.
— Куда?
— На Ялупанов остров, — признался артельный и тяжело выдохнул.
Артамон мрачно осел в кошёвке.
— А твой найдёныш рассказывал про себя? — встрял кабатчик.
— Да ничего он не рассказывал. Бредил токо, считай. Совсем плох был. Неведомо нам, чего он сюды прибежал и кто таков вообще.