— В Петрограде. В подвале какого-то дома.
Голос её был ровным, будто она читала погодную сводку.
— Я не успела даже тело…
Она резко оборвала себя, закусив губу до крови.
— Простите, я не хотел…
— Нет, — она подняла на него взгляд, и в её глазах горел тот же огонь, что и в камине. — Вы должны знать. Потому что я…
Глубокий вдох.
— У меня чахотка, Ричард. Доктора в Стокгольме дали мне месяц. Может, два.
У него похолодело внутри.
— Нет, это невозможно, мы найдём специалистов, — он вскочил, опрокинув стул. — В Швейцарии есть клиники, я слышал…
— Денег нет. — Она улыбнулась, и эта улыбка была страшнее любых слёз. — Всё, что было в драгоценностях, отдано за наш побег. Остальное… — её пальцы сжали шаль, — отняли.
Тишина. Только треск дров.
— А она? — тихо спросил он, кивнув на спящую Сашу.
— Пансион Святой Женевьевы.
— Но…
— Вы не можете. — Она перебила его резко, как отрубая ножом. — Вы — молодой мужчина, без семьи. Обществу это покажется… неприличным.
Она была права.
Он сжал кулаки до боли.
— Я буду навещать её.
— Да. — Впервые за вечер графиня улыбнулась по-настоящему. — Я на это и надеялась.
Утро.
Перед отъездом в пансион Александра стояла у окна, глядя, как дождь стекает по стеклу.
— Ты помнишь Петербург? — неожиданно спросила она.
Ричард вздрогнул.
— Помню.
— А сад, где мы читали Алису?
— Помню каждый лист.
Она повернулась к нему.
В руках — та самая шкатулка, которую он подарил ей на прощание.
— Тётя сказала… что я больше не увижу её.
Голос дрогнул, но слёз не было.
Он опустился перед ней на колени, взял её холодные пальцы в свои.
— Но ты увидишь меня. Я обещаю.
Она кивнула, стиснув зубы, как взрослая.
— Хорошо.
А потом — уже в дверях, перед тем как сесть в экипаж, — она вдруг обернулась и сказала то, от чего у него оборвалось сердце:
— Я больше не верю в сказки.
Дверь захлопнулась.
В его руке осталась незабудка — вырезанная из бумаги, чуть помятая.
Как последний лист из той, прежней жизни.
Глава третья. Прощальный вальс
Париж, январь 1920 года.*
Рассвет застал Ричарда у окна в той самой комнате над кафе, где теперь жила графиня.
Он не спал уже третью ночь — сидел, курил одну папиросу за другой и слушал её хриплое, прерывистое дыхание.
Оно напоминало скрип старого патефона, который вот-вот остановится.
Когда солнце коснулось крыш Монмартра, дыхание внезапно оборвалось.
Тишина.
Ричард не сразу понял.
Потом медленно подошёл к кровати, взял её руку — уже холодную, с синеватыми ногтями.
— Adieu, comtesse...
Врач, старый русский эмигрант, пришёл через час. Осмотрел, вздохнул и накрыл лицо простынёй.
— Consumption. Быстро, по крайней мере.
Ричард молча кивнул.
Он знал, что должен чувствовать горе.
Но внутри была только пустота — как в том петербургском особняке, когда они уезжали в 1914-м.
Пансион Святой Женевьевы.
Александра стояла у окна в приёмной, когда он вошёл.
Она не плакала.
— Ты знала?
— Да, — её голос был ровным. — Она написала мне в последнем письме.
Он хотел обнять её, но она отстранилась.
— Что теперь?
— Мне нужно собрать вещи.
— Куда?
Ричард сглотнул.
— В Америку.
Её глаза расширились.
— Ты едешь в Америку?
Но она уже качала головой:
— Нет.
— Сашенька...
Он знал этот тон.
Тот самый, каким она когда-то объявляла, что будет читать Алису до рассвета.
— Ты обещал вернуться в Петербург. Не вернулся. Обещал навещать меня каждую неделю. За два года не приехал ни разу.
У него перехватило дыхание.
— Война... работа...
— Я знаю. — Она повернулась к окну. — Езжай.
Гавань Гавра. Два дня спустя.
Дождь стучал по палубе Ла Бретани, смешиваясь с гудком парохода.
Ричард стоял у перил, сжимая в кармане телеграмму:
«Срочно. Партнёры ждут в Нью-Йорке. Контракт подписан»
Он обернулся в последний раз.
Где-то там, за пеленой дождя, был Париж.
И девочка, которая больше не верила в сказки.
Глава четвертая. Возвращение
Франция, февраль 1922 года
Снег падал густыми хлопьями, оседая на плечах Ричарда, когда он остановился перед чугунными воротами пансиона.
Четыре года.
Четыре долгих года с тех пор, как он оставил её здесь, пообещав вернуться.