28 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии.
1 августа Германия напала на Россию.
Весть пришла за обедом. Графиня побледнела, прочитав телеграмму, а Владимир вскочил из-за стола, выронив салфетку.
— Я должен явиться в полк, — сказал он коротко.
Ричард получил письмо из посольства на следующий день: *«Все британские подданные должны покинуть территорию Российской империи до закрытия границ»*.
Он стоял у окна, сжимая телеграмму, когда услышал за спиной шорох.
— Ты уезжаешь?
Саша стояла на пороге, бледная, с широко раскрытыми глазами.
— Да, — он не нашёл сил солгать.
Она молча подошла и сунула ему в руку листок бумаги.
— Это тебе.
На рисунке был изображён синий цветок с жёлтой серединкой.
— Незабудка, — прошептала она. — Чтобы ты не забыл.
Он присел перед ней, чтобы быть на одном уровне, и взял её за руки.
— Я вернусь. Обещаю.
Она кивнула, но в её глазах уже стояли слёзы.
— Ты *обязательно* вернись.
***
На следующее утро к особняку подъехала карета. Владимир, уже в офицерском мундире, крепко обнял его:
— Возвращайся, когда всё закончится.
Графиня молча подала ему руку, но в её глазах читалось что-то вроде благодарности.
Саша не вышла его провожать.
Только когда карета уже выезжала за ворота, он увидел её — маленькую фигурку в белом платье, стоящую на балконе третьего этажа. Она не махала ему, просто смотрела, пока экипаж не скрылся за поворотом.
А в кармане его сюртука лежал смятый рисунок, на котором детской рукой было выведено:
*«Не забудь»*.
Глава вторая. La Myosotis
Париж, ноябрь 1918 года.
Война ещё не закончилась.
Каждый вечер, когда Ричард запирал дверь кафе La Myosotis, он прислушивался к далёким раскатам орудий — где-то на севере, за линией фронта, ещё шли бои.
Но Париж уже дышал свободнее.
По бульварам снова гуляли парочки, в кабаре лилось шампанское, а в его маленьком заведении у площади Пигаль собирались те, кто не хотел шума: русские эмигранты с потухшими глазами, английские корреспонденты, уставшие от крови, французские поэты, воспевавшие новую эпоху.
Сегодня дождь стучал в окна, как назойливый гость.
Ричард наливал бургундское пожилому графу Шувалову, когда дверь распахнулась с таким скрипом, будто её вырвало из петель.
Холодный ветер ворвался внутрь, закрутил салфетки, заставил дрогнуть пламя свечей.
На пороге стояла женщина.
Платье — когда-то тёмно-синее, бархатное, с кружевными манжетами — теперь висело на ней, как на скелете.
Лицо, когда-то полное и аристократически белое, стало серым, с резкими тенями под скулами.
Но осанка… Осанка выдавала её с головой.
— Mon Dieu… — прошептал Шувалов, роняя бокал.
Ричард не сразу понял, почему у него перехватило дыхание.
— Графиня Орлова?
Она не ответила.
Её пальцы вперёд впились в плечо девочки, стоявшей за ней, будто без этой опоры она рухнет тут же, на порог.
— Войдите, — Ричард перепрыгнул через стойку, не обращая внимания на разбитое стекло под ногами. — Боже правый, как вы…
— …добрались? — она закончила за него, и в углах её губ дрогнула горькая складка. — По кусочкам. Через Финляндию — с фальшивыми бумагами. Потом Стокгольм, потом этот чёртов пароход…
Голос её был хриплым, будто разодранным изнутри.
Девочка — Сашенька — выглянула из-за её спины.
Ричард почувствовал, как земля уходит из-под ног.
Четыре года.
Она больше не та малышка, что смеялась над его акцентом.
Лицо вытянулось, золотистые локоны потемнели до каштановых, а в глазах…
Боже, её глаза.
В них не осталось ни капли того летнего света.
Только тень.
— Сашенька?
Она не ответила, лишь прижалась к графине, как будто хотела исчезнуть.
— Она стесняется, — графиня провела рукой по волосам племянницы, и Ричард заметил, как дрожат её пальцы. — Мы все теперь… не те, что были.
Той же ночью.
Комната над кафе была крошечной — узкая кровать, камин, стол с треснувшей мраморной столешницей.
Но для беглецов из ада и это казалось роскошью.
Графиня сидела у огня, кутаясь в шаль, которую Ричард узнал — ту самую, брюссельскую, с вышитыми незабудками.
Теперь она была покрыта пятнами и дырами.
Александра спала на диване, укрытая его старым оксфордским пиджаком.
— Они расстреляли Михаила, — вдруг сказала графиня, не отрывая взгляда от пламени. — Моего брата. Её отца.
Ричард стиснул стакан с коньяком так, что стекло затрещало.