Сквозь заиндевевшие окна виднелись силуэты девочек в одинаковых тёмных платьях.
Он искал её глазами, но не мог разглядеть среди них.
— Monsieur? — строгая женщина в чёрном открыла дверь.
— Я пришёл за Александрой Орловой.
Женщина нахмурилась:
— Elle vous attend.
И тогда он увидел её.
Она стояла в глубине холла, высокая, стройная, с тёмными волосами, собранными в простую косу.
Детская округлость щёк исчезла, но глаза — те самые, васильковые, — смотрели на него с тем же испытующим взглядом.
— Сашенька...
— Я ждала, — её голос был тихим, но твёрдым.
Он хотел объясниться, рассказать о годах борьбы в Америке, о долгах, о том, как каждый день он думал о ней.
Но слова застряли в горле.
Она взяла свой чемодан — маленький, потрёпанный.
— Куда мы едем?
— В Италию. На юг. Там тепло.
Александра кивнула и прошла мимо него к машине, не оглядываясь.
Снег кружился над её тёмным силуэтом, словно пытаясь удержать.
Ричард остался стоять на ступенях, глядя ей вслед.
Только когда она уже садилась в автомобиль, он заметил, как её рука дрогнула, сжимая ручку чемодана.
Она всё ещё ждала.
Но теперь он должен был доказать, что на этот раз — навсегда.
Глава пятая. Исповедь
Амальфи, март 1922 года
Белая вилла молчала в предрассветной синеве.
Ричард стоял у балкона, курил и смотрел, как первые лучи солнца окрашивают море в розовый цвет.
Внизу, среди лимонных деревьев, мелькнуло белое пятно — Александра уже бодрствовала.
Он спустился в сад.
Она сидела на каменной скамье под оливой, с книгой на коленях.
Та самая "Алиса".
— Можно?
Александра не подняла глаз, лишь слегка подвинулась.
— Ты не спал, — заметила она, перелистывая страницу.
— Нет.
Он сел рядом, чувствуя, как прохлада камня проникает сквозь ткань брюк.
— Я должен был сказать тебе...
— Не надо, — она резко закрыла книгу. — Я поняла. Ты испугался.
— Не того, о чем ты думаешь.
Она наконец посмотрела на него. Утренний свет лежал на ее ресницах, делая их почти прозрачными.
— Тогда чего?
Ричард взял книгу из ее рук, провел пальцем по потрепанному корешку.
— Что разрушу тебя. Что не смогу защитить. Что...
— Что я слишком молода?
— Нет.
Он глубоко вздохнул.
— Что я слишком стар.
Александра замерла. Потом неожиданно рассмеялась — тихо, беззвучно.
— Вот и вся твоя мудрость?
Она встала, подошла к краю террасы. Ветер трепал ее простую белую блузу.
— В пансионе была девочка. Мари. Она любила учителя музыки. — Александра обернулась. — Когда ее отправили обратно к родителям, она сказала мне: "Лучше год настоящего чувства, чем вся жизнь в сожалениях".
Ричард подошел к ней.
— Ты не понимаешь...
— Я понимаю все, — ее голос дрогнул. — Я понимаю, что ты боишься. Что тебе проще видеть во мне ребенка.
Она сделала шаг вперед.
— Но я не ребенок. Я пережила смерть близких. Потерю дома. Голод. Я знаю цену обещаниям.
Море шумело внизу.
— И теперь я говорю тебе одно: я люблю тебя. Не как опекуна. Не как друга детства.
Ее руки сжались в кулаки.
— Ты можешь уехать. Можешь сказать, что это ошибка. Но не смей говорить, что я слишком мала, чтобы понимать свои чувства.
Ричард стоял, чувствуя, как каждая ее слово вонзается в грудь.
— Саша...
— Нет, — она резко подняла руку. — Теперь твоя очередь. Говори правду.
Он посмотрел в ее глаза — те самые васильковые глаза, которые не давали ему покоя все эти годы.
— Да.
— Да что?
— Да, я люблю тебя. Да, это безумие. Да, я, наверное, самый большой негодяй...
Она не дала ему договорить — бросилась вперед и прижалась лбом к его груди.
— Наконец-то, — прошептала она.
Он осторожно обнял ее, чувствуя, как дрожит ее худенькое тело.
— Я уезжаю послезавтра, — тихо сказал он.
Александра не отстранилась.
— В Лондон. По делам. На два месяца.
— Я знаю. Я видела телеграмму.
— Ты... не против?
Она подняла на него лицо.
— Против чего? Против того, что ты наконец перестал врать самому себе?
Они стояли так, пока солнце не поднялось выше и тень от оливы не перестала укрывать их от мира.
Глава шестая. Марионетки
Рим, апрель 1922 года
Фонтаны Пьяцца Навона сверкали под весенним солнцем, разбрасывая в воздухе бриллиантовые брызги.
Александра шла чуть впереди, то и дело оборачиваясь, чтобы убедиться, что он не отстал.