На ней было новое платье — легкое, сиреневое, купленное вчера в крохотной лавке у Испанской лестницы.
Оно трепетало на ветру, как крылья бабочки.
— Ричард, смотри!
Она внезапно схватила его за рукав.
У фонтана Четырех рек раскинулся кукольный театр — яркий, как иллюстрация из детской книжки.
Деревянные марионетки в бархатных камзолах разыгрывали сцену из "Ромео и Джульетты".
— Ты же уже не ребенок, чтобы...
— А ты слишком старый, чтобы помнить, как это — радоваться? — она повернулась к нему, и солнце, пробиваясь сквозь листья платанов, рисовало золотые блики в ее волосах.
Он хотел возразить, но она уже потянула его за руку к балагану.
Они сидели на теплой каменной скамье, деля вафельный стаканчик с фисташковым мороженым.
Александра смеялась, когда кукольный Тибальт закатил неестественно высокие глаза и упал, утрированно хватаясь за сердце.
— Смотри, он совсем как настоящий актер!
Ричард наблюдал не за куклами, а за ней.
За тем, как морщится ее нос, когда она смеется.
Как вздрагивают ресницы, когда Джульетта произносит свой монолог.
Как пальцы непроизвольно сжимают его рукав в трагических моментах.
"Когда она успела вырасти?"
Всего месяц назад в Амальфи она казалась ему хрупкой девочкой.
А теперь... Теперь в ее движениях была грация молодой женщины, в смехе — уверенность, во взгляде — глубина, которой не должно быть в пятнадцать лет.
Возвращались они уже в сумерках.
Уличные фонари зажигались один за другим, отражаясь в мокрой после дневного ливня брусчатке.
Александра шла рядом, изредка касаясь его руки — будто проверяя, что он все еще здесь.
— Ты когда-нибудь любил?
Вопрос застал его врасплох.
— Нет.
— Врешь, — она остановилась возле витрины антикварного магазина, где пыльное зеркало отражало их силуэты.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что... — она повернулась к нему, и в ее глазах отражались огни Рима, — у тебя глаза, как у человека, который потерял что-то важное.
За витриной стояла старинная кукла — фарфоровая дама в кринолине.
Ричард задержал на ней взгляд, собираясь с мыслями.
— В Оксфорде... была девушка. Дочь профессора.
— Ты любил ее?
— Думал, что да. Пока не встретил тебя.
Александра замерла.
Даже дыхание ее, казалось, остановилось.
— Я не хочу терять тебя, — прошептала она.
Он повернулся и взял ее руки — такие теплые, живые, непохожие на холодный фарфор за стеклом.
— Ты не потеряешь.
— Обещаешь?
В ее голосе звучала та же нотка, что и в детстве, когда она просила дочитать главу перед сном.
Ричард поднес ее пальцы к губам.
— Клянусь.
Она улыбнулась — той самой улыбкой, что когда-то освещала мрачный петербургский сад.
И вдруг потянулась, чтобы поправить его галстук — новый, шелковый, купленный ею утром.
— Тогда пойдем. Нам еще нужно успеть на последний показ "Кабирии".
И они зашагали по оживленной римской улице — не как опекун и подопечная, не как дядя и племянница, а просто как мужчина и женщина, чьи тени под фонарями сливались воедино.
Глава седьмая. Ночные признания
Май 1922 года. Вилла на побережье
Лунный свет струился сквозь незадернутые шторы, рассекая темноту спальни серебристой полосой.
Ричард сидел, прислонившись к резным дубовым спинкам кровати, в руках — раскрытый томик Уайльда.
Винтовой потолочный вентилятор лениво рассекал воздух, но не приносил желанной прохлады.
Тишину нарушил едва слышный стук.
— Войди.
Дверь приоткрылась, и в щели мелькнула бледная полоска — ночная рубашка Александры.
Она стояла на пороге, босые ноги терялись в тени, а лицо освещал лишь отблеск его лампы.
— Я не могу спать.
Голос ее звучал хрипловато, будто она долго плакала.
Ричард отложил книгу, поправил очки.
— Приснился кошмар?
— Нет.
Она вошла, и лунный свет внезапно окутал ее силуэт, превратив простую льняную рубашку в призрачное одеяние.
— Я просто... не хочу быть одна.
Он заметил, как дрожат ее пальцы, сжимая край рубашки.
— Хочешь, я почитаю тебе? Как раньше?
Александра кивнула, и в этом движении было что-то детское, трогательное.
Он потянулся к ночному столику, где между стопкой юридических документов и чернильным прибором лежала потрепанная "Алиса" — та самая, с которой все началось.
— "Королева отвернулась от Алисы и сказала..."
Через несколько страниц он почувствовал на себе взгляд.