— Не оборачивайся, — шепотом сказал я, подходя к Юзьке сзади. Тогда я еще не знал, как ее зовут. – Не оборачивайся и не смотри на меня. Делай то, что я буду говорить.
Она едва заметно кивнула. Прикусила губу.
Пространство перед супермаркетом было залито оранжевым светом фонарей. Широкая лестница спускалась вниз к проспекту. Еще полчаса назад по нему нескончаемым потоком ехали машины. Почти все из них сигналили. Уши закладывало от воя клаксонов. Потом проспект перекрыли.
За несколько коротких дней, прошедших от начала тех августовских событий, мы все успели выучить: после того, как перекрывают улицу, «крысы» начинают облаву в близлежащих магазинах и кафе, обшаривают дворы, подъезды домов. Они очень быстро соображают, учатся друг у друга и у нас тоже, и очень глупо думать, будто в их головах, упрятанных под черными шлемами, совершенно не осталось места для мозгов. За такое легкомыслие потом дорого платить приходится.
Но я провел в этих дворах примерно треть своей идиотской жизни. А они пришли со стороны.
— Возвращаемся в магазин, — коротко приказываю я. Если она сейчас не послушает, будет очень обидно. А медлить нельзя. Сейчас магазинное начальство сообразит закрыть за вышедшими на улицу покупателями двери, или «крысы» заблокируют выход.
Но Юзька, решительно просунув руки в рюкзачные лямки, быстро шагает назад, я протискиваюсь следом, стеклянные двери закрываются за нами, отражая рыжие огни фонарей.
Через десять секунд я слышу звон разбиваемого стекла.
Но мы с Юзькой уже бежим длинным коридором подсобки.
Выскакиваем наружу на заднем дворе, здесь почти темно, одинокий фонарь горит над воротами из железной сетки, под ним скучает с папиросой какой-то мужик, скорей всего, сторож.
— Идем к воротам, — командую я. – Очень спокойно. Мы здесь работаем. У нас просто закончилась смена.
Никто не окликает нас по дороге.
Потом дворы, небо над головами кажется еще черней от светящихся рыжим окон, воздух пахнет то горелым, то почему-то свежей сдобой – неужели кто-то сейчас способен печь булочки с ванилью?! – а еще сухой травой, остывающим железом. Запах мыши, только что перебежавшей мимо нас тропинку, проносится над землей серо-коричневой струйкой. Очень сильно кружится голова.
— Который дом?
Юзька молча показывает рукой. В ладони зажат телефон, но с того момента, как мы встретились на крыльце супермаркета, она ни разу его не включала. Сперва некогда было, потом боялась, что свет экрана выдаст. Молодец, быстро соображает, думаю я.
В ее дворе пусто, подъездная дверь, обыкновенно запертая на кодовый замок, сейчас открыта нараспашку и для верности подперта кирпичом. Это значит, что по крайней мере никто из жильцов нас не выдаст, даже если сообразит, откуда именно мы вернулись.
Впрочем, что это я. Мы просто ходили в магазин.
Просто ходили в магазин.
У нас еда кончилась. Мы всего лишь вышли за продуктами. Хлеб, молоко и пачка пельменей. А потом местные хулиганы отняли у нас пакет.
— Эй, — останавливает меня Юзька. – Ты что.
Я замираю на полуслове.
Присев на корточки, она пристально смотрит на меня. Потом протягивает руку.
— Ты меня спас.
— Ну… да. — Я осторожно уклоняюсь от ее ладони.
— Успокойся.
— Все хорошо…
— Пойдем домой.
— Как тебя зовут? – спрашиваю я. Не потому, что меня действительно интересует ее имя. Ну, так принято же – знакомиться, особенно когда понимаешь, что ваши странные отношения вот в этой точке не заканчиваются.
— Юзефа Хацкевич. Можно просто Юзька.
— Мартин, — говорю я тогда и жду, когда на юзькином лице проступит давно ставшее мне привычным веселое изумление. Люди реагируют одинаково. Почти всегда.
Потому что меня назвали в честь гуся. Сумасшедшего домашнего гуся, которому надоел его двор, и вечное корыто с отрубями, и висящая над головой перспектива быть зажаренному с яблоками к рождеству. Через год или через два, какая разница. Он, конечно, был большой молодец, этот гусь Мартин... но я-то — не гусь! Хотя, надо признать, что недостатки у нас с Мартином одинаковые.