Потом ее сон становится непрочным, она пытается пошевелиться, едва слышно стонет от боли в затекших плечах и пояснице, и я понимаю, что нет никакого смысла ждать.
Если я его не убью, это никогда не кончится. Мы все так и будем ныкаться по подвалам, по чужим квартирам, будем обмирать от ужаса, выходя из магазина, куда выскочили из дома на пять минут за хлебом, молоком и сигаретами. Будем шарахаться при виде микроавтобусов с затемненными стеклами, будем оставлять дома телефоны, выходя на воскресную прогулку. Будем взвешивать на невидимых весах каждое слово, прежде чем заговорить с коллегами на работе, у врача в кабинете, в домоуправлении или в налоговой.
Будем все время помнить, что нелюбовь имеет гораздо более тяжкие последствия, чем любовь, и станем готовы расплачиваться за эту нелюбовь каждую секунду.
Было бы с кем.
Он никто.
Когда все закончится, может быть, мне даже орден дадут. Хотя плевал я на орден.
***
Примерно за полгода до того, как это все началось, зимой еще, хлопцы, с которыми я тогда подружился, рассказывали про одного… он в охране нашего лучезарного работал в то время, в одной из его резиденций. Уволили его тогда, выгнали с треском, а было бы за что. Он ведь по инструкции все сделал, в точности вот, а его ногой под зад. Показывают камеры движение по участку – а нет никого. Он послал проверить – никто не вернулся. Он тревогу объявил по всему объекту; суматоха, сирены воют, прожекторы полосуют небо, все бегают, орут, в воздух стреляют. Так никого и не нашли. А утром, когда снег лег, все и обнаружилось. По газонам перед самой резиденцией – цепочки заячьих следов, да много, как кружево переплетаются и исчезают за рядом елок, что возле чугунной ограды посажены.
Заяц, значит. В центре столицы.
Обалдеть, как смешно.
А самое главное – они тогда мудрое решение приняли. На движущиеся живые объекты массой меньше десяти килограммов не реагировать.
Я не знаю, в силе ли это решение до сих пор – те хлопцы, которые мне тогда это рассказывали, уже понятно где, кто на сутках, а кто и подольше там задержится, спросить не у кого. Но почему-то мне кажется, что никто его не отменял – не того оно веса, чтобы в нынешние хлопотные времена о таком помнить.
Я, конечно, не заяц, но в это зимнее утро мне почему-то кажется, что все у меня получится.
Черт, как снег некстати пошел.
***
После полумрака подвала дневной свет кажется непереносимо ярким, звуки и запахи оглушают, и какое-то время я просто стою перед подъездом, глотая очень холодный воздух. С водосточной трубы, сток которой почему-то установлен над подъездным козырьком, капает вода. Тяжелые, отдающие железом и льдом капли буровят неглубокий сугроб, и я просто всем собой чувствую, как из лунок, которые они оставляют в его ноздреватой толще, пробивается запах земли.
Еще почему-то пахнет мышами. Не этими, подвальными, с бурой шерстью, торчащей вдоль хребта, как чешуя, а настоящими. Серыми полевками.
От слабости слегка кружится голова.
Во дворе пусто, на площадке возле помойных баков топчутся голуби, шпыняют по снежной каше хлебную корку: кто-то из жильцов недавно выносил мусор, и подвальные коты уже успели разорвать пакеты. Это значит, что жизнь катится своим чередом. Запах мокрых птичьих перьев забивает нос, рот; я глотаю и глотаю воздух и не могу вдохнуть. Очень сильно тошнит. Потом радужная пелена перед глазами опадает, и я вижу, как по дорожке между кустами боярышника в сторону нашего дома идут трое – в оливковой форме, в пластиковых шлемах на кажущихся от этого слишком больших головах.
Надо уходить.
Дворами, мимо рынка, мимо пока еще пустого входа в магазин, я выбираюсь к метро. На проспекте дворники убирают оставшийся после ночных событий мусор. Машин еще мало, я тороплюсь ко входу в метро, потом соображаю: в метро нельзя, там повсюду камеры. По гулкому подземному переходу выхожу к автобусной остановке, подкатывает троллейбус, я сажусь, не раздумывая. Главное сейчас – убраться с улицы. Немногочисленные пассажиры шарахаются, сторонятся меня, как чумного. Не то жалеют, не то наоборот, но связываться не хотят. Подходит кондукторша, долго смотрит на меня, потом говорит:
— На заднюю площадку иди. И кровь вытри, у тебя ухо разорвано.