Троллейбус швыряет в сторону – это мы лихо пролетаем поворот с проспекта, я вижу, как в запотевших стеклах плывут назад черные ели за кирпичной стеной старого кладбища. Черт, не туда. Я перепутал маршрут.
Кровь горячими каплями скатывается по шее. Кондукторша протягивает мне замызганный платок. Белый. В углу синими нитками вышит какой-то цветок.
Незабудка, думаю я. Когда мы победим, с неба будут падать незабудки, так я пообещал Юзьке вчера, просто затем, чтобы ее отвлечь. Ни на единую секунду я не представляю себе, как это может сделаться возможным.
Я стараюсь не думать о том, что оставил ее в подвале. Через пару часов она проснется, обнаружит мое отсутствие, потом выглянет в окно, увидит, что все успокоилось, выберется и пойдет домой. Если все будет хорошо и она нигде не попалась на камеры, ее никто не тронет. Она вернется в свою квартиру, скинет в коридоре мокрые ботинки и куртку и прямиком отправится в ванную. Напустит туда горячей воды и выльет до дна бутылку с какой-нибудь душистой пеной, а потом будет сидеть в этой пене, прижав ладони к лицу, и рыдать.
Троллейбус лихо подкатывает к остановке, открываются с лязгом двери, я выхожу.
И спустя минуту, отдышавшись под стеклянным козырьком, обнаруживаю, что я – перед резиденцией.
Отступать некуда.
***
Длинный, очень длинный забор – чугунные прутья с острыми наконечниками-пиками, накрепко врытое в землю бетонное основание. Мышь не пролезет, куда уж мне-то. Газон перед забором засыпан свежевыпавшим снегом, на котором будто смазанными штрихами прорисованы птичьи следы. Низкое ноябрьское небо нависает над городом, его свинцовое брюхо почти задевает верхушки сосен в близком парке за узкой протокой. На противоположном от резиденции берегу – песчаный пляж, летом горожане там любят купаться, а мальчишки прыгают в воду с каменного волнолома, удивительно, как шею никто себе не свернул, там же совсем мелко…
Господи, о чем я думаю.
На самом деле, я думаю о чем угодно. Я вспоминаю белый песок, полосатую палатку у кромки пляжа и парка, в которой продают пиво и пирожки с мясом, я вспоминаю, как льется вода из фонтанчика для питья, облупившуюся синюю краску на его железных боках, игру света и тени на гравии дорожек, горький запах подсыхающих тополевых листьев…
Двери выкрашенного охрой домика, где помещается контрольно-пропускной пункт на территорию резиденции, закрыты. Я пристраиваюсь под стеной, закрываю глаза и начинаю ждать.
Меня не существует.
Я повторяю это, как заклинание, и оно, кажется, срабатывает. На меня никто не обращает внимания.
На дорожку, ведущую ко входу, сворачивает черный автомобиль, резко тормозит, с заднего сидения наружу с кряхтением выбирается тучный мужчина. Машет рукой водителю и охраннику, чтобы оставались внутри, и быстро идет к дверям. Мотаются по ветру полы серого кашемирового пальто, в воздухе остается резкий след дорогого одеколона, сигарет и страха. Я подрываюсь следом за ним, проскальзываю в открывшуюся щель, резко прыгаю к вертушке, отделяющей коридор контрольно-пропускного пункта от засыпанной снегом территории резиденции. Прыгаю с выложенной розоватой плиткой дорожки прямо в сугроб. Несколько скачков – и я у забора, меня уже не видно. Но тут визгом взрываются сирены, вспыхивают, перекрещиваясь в туманном воздухе, белые лучи прожекторов.
Я бегу, небо надо мной полыхает и взрывается разноцветными огнями, и кажется, что вокруг черная ночь, разорванная праздничным салютом. Но я знаю, что это просто от нехватки воздуха темно в глазах. Вокруг пасмурное ноябрьское утро, где-то за еловыми верхушками растворяются в тучах последние отголоски рассвета – розовые, как перья сказочных птиц.
Я влетаю в обшитый мрамором вестибюль резиденции, попадаю в водоворот горячего воздуха из вентиляционных решеток справа и слева, на мгновение забываю дышать, но быстро прихожу в себя, снова, как только что в «контрольке», ныряю под турникет и мгновение спустя уже знаю: никто меня не видел, потому что все были слишком заняты переполохом во дворе, за внутренними камерами никто не следит.
Вот и отлично.
Только не задумываться сейчас о том, что нужно делать дальше.
Нелюбовь, думаю я, торопливо пересекая широкую залу приемов. Свет из высоких, занавешенных плоеным тюлем окон — от пола до уходящего в жуткую высь потолка – отражается в глянцевом сером мраморе пола, и от этого кажется, что пространство вокруг просто залито водой. Нелюбовь. Жуткая в своей неотменимости штука. Из любви можно произвести что угодно, от нежности до ненависти. Можно убить человека, или присвоить его, или заставить ежесекундно умирать от счастья; а можно просто жить рядом и быть благодарным только за то, что дышишь с ним одним воздухом. Словом, множество вариантов.