Из нелюбви произвести можно только равнодушие.
Собственные мысли производят на меня разрушающее действие. Так, что на мгновение я даже замираю, и когда спустя секунду вдруг вижу свое отражение в зеркалах на дальней стене залы, не сразу соображаю, что это именно я.
Это и вправду я?! И я могу сделать то, что задумал? Господи, у тебя странные шутки.
От растерянности я какое-то время не могу сообразить, куда дальше, но память услужливо подсовывает многократно виденные по телевизору картинки. Зал для приемов, переходящий в неширокий коридор, в конце его лестница на второй этаж, хрустальная люстра, ручейком стекающая с потолка в пролет, покачивает подвесками-каплями. Балкон, еще лестницы, лестницы и коридоры, и вот я толкаю первую попавшуюся дверь и оказываюсь в маленькой, совсем не парадной комнатке.
Больше всего она похожа на кабинет начальника домоуправления, где я однажды безвылазно просидел почти неделю. Тогда мне было абсолютно некуда податься, а на улице стояли лютые морозы, так что пришлось смириться, к тому же тетка – хозяйка кабинетика – меня подкармливала. В основном молоком, хотя молоко я и раньше не переносил, а после этого и подавно. Но слава богу, там, в недрах пыльных шкафов с бумагами, и под скрипучими половицами, и в подвале, было чем поживиться…
Нет.
Это не может быть правдой.
Вот этот затхлый кабинет, и облезлый диван в углу, и канцелярский стол с рядом телефонных аппаратов под лампой с железным абажуром, и электрическая печатная машинка «Ятрань», в которую вставлен пожелтевший от старости лист бумаги. Как будто его начали печатать лет двадцать назад, да так и забыли.
Перед машинкой, прямо на столе, сидит огромная серая крыса. Когда я влетаю в кабинет, дверь за моей спиной с оттяжкой хлопает, тяжелая каретка со звоном сдвигается с места, и крыса просыпается, и смотрит на меня белесыми пуговицами-глазами. Втягивает в себя пахнущий плесенью воздух, шевелит усами. Шкура на ее спине будто отслаивается клочьями, морда покрыта давно зажившими шрамами. Больше всего она напоминает клок пыли, который тряпкой вымели из-под шкафа. И когда я смотрю на нее, то думаю только об одном: чтобы убить ее, мне достаточно одного удара, но я не представляю, кем нужно быть, чтобы суметь это сделать.
Не потому, что жалость не позволяет убивать того, кто заведомо тебя слабее.
А потому, что этого существа отвратительно даже коснуться.
… а мы думали – дракон, мы видели, как он спустился с неба, мы не выбирали его, но были твердо уверены в незыблемости существующего порядка вещей. До той августовской ночи.
А кое-кто – и гораздо дольше. Но мне хочется думать, что именно сейчас – это неважно.
Я могу убить его просто одним касанием. Но тогда чем я буду лучше тех, кто охотится на безоружных людей на наших улицах и в наших дворах?!
Я медлю. Крыса глядит на меня равнодушными белыми глазами.
На противоположной стене кабинета висит огромный монитор видеонаблюдения. В каждом квадратике открытых на нем окон — застывшая в ненастоящей неподвижности картинка. Двор резиденции, парадный зал приемов, какие-то коридоры, кабинеты, контрольный пункт перед воротами: тот самый, где я так ловко сумел проскользнуть через турникет. Не сразу, но я замечаю, что именно в этом окне видеозаписи происходит какое-то движение. Приглядываюсь – между крысьих ушей, преодолевая раздражение и брезгливость. Обхожу стол, сдвигаю забеспокоившуюся крысу одним движением, она пытается укусить меня за ребро ладони, но получает по морде и со злобным писком откатывается в сторону, падает со стола, увлекая за собой стопку документов.
Я нахожу консоль управления, щелкаю наугад по клавишам, и картинка с «контрольки» приближается, заполняет собой весь экран. Я вижу на нем группу людей, они молча стоят перед воротами, с полными обреченной решимости лицами. Камера наплывает, и я вдруг вижу Юзьку, мою Юзьку, я узнаю ее безошибочно и сразу, несмотря на то, что лицо ее до самых глаз закрыто белой повязкой с красной полосой.