Инна как прекрасная греческая статуя застыла на месте, не зная, как поступить. Хотелось кричать, протестовать, но с этим человеком (именуемым отцом), так нельзя. За неповиновение, может произойти, что-то более страшное, чем разбитый нос.
В коридоре абсолютная тишина. Инна боялась произнести лишний звук, стойко и безмолвно подавляя обжигающую боль, разносившуюся спазмами.
Она настоящий солдат.
Свидетелем омерзительной сцены, оказался Лебедев. Наверно, только и ждёт, когда оступится, чтобы высмеять. Инна зло качает головой, когда Марк делает шаг навстречу. Он останавливается и замирает на месте, продолжая смотреть на происходящее безумие.
-Сейчас же, приведи себя в порядок, -рявкнул Виктор, сунув в руку Инны черный платок. –Смотрю на тебя и милостыню подать хочется, от жалости.
-Виктор Александрович, Инна? -Тропин выходил из уборной, когда застал их. -У вас все нормально?
«А ты, что слепой, идиот? -мысленно ругнулась Инна. -Здесь все «ненормально!»
-Здравствуй, Артём, - вел себя, как ни в чем не бывало. Будто не он ударил по лицу дочь и не он, так гневно говорил о расправе. -Кровь носом пошла. Сосуды близко расположены. Переволновалась девочка.
-Мм...
-Ты иди. Все с ней нормально будет.
-Ну, хорошо, -Артем немного колебался, но решил, что Инна слишком впечатлительная. К тому же, с Виктором Глобой, лучше не портить отношения и послушаться совета. -До свидания!
Инна не верила, что человек, ревностно относившийся к ней, просто поверил и прошёл мимо. Даже глазом не повёл.
-Хороший парень. Не лезет не в свои дела, -телефон завибрировал. Отвечая на звонок, махнул рукой Инне: домой доберёшься сама; и скрылся за лестничным пролетом.
Ее трясёт как осиновый лист во время ветра, руки дрожат, собирая в ладонях кровь, льющуюся так, будто палец отрезали. Она отвернулась к окну, делала вид, что капается в сумочке. Нужно спасти рубашку, а то мать прибьет.
«У меня все в порядке! -повторяла как мантру. В ладошке закрывающей нос, скопилась красная лужица. Она очерчивала линии изящных пальцев, и капала вдоль локтя и на пол. -Все под контролем».
Марк выходит из класса изумленно глядя на одноклассницу. Он все видел и слышал. Каждое слово. Как унизительно.
-Дай я тебе помогу, - в своей жизни, Марк видел много ужасных вещей, но никогда не испытывал жалости. Сейчас, в нем проснулась эта щекочущая тревога, за человека. -Инн...
Марк тянется к однокласснице. Голос, как оголенный провод вонзает в кожу. Нет-нет, пожалуйста, не жалей меня!
-Убери руки! –она дрожит, но не плачет, профессионально сдерживая слезы. -Катись отсюда!
-Успокойся, пожалуйста, -Марк берет Инну за руку крепко сжимая, будто боится потерять в невидимой толпе. -Идем за мной.
-Никуда я с тобой не пойду!
-Через минуту, прозвенит звонок. Ты не успеешь уйти. Хочешь, чтобы вся школа увела? –Инна прискорбно промолчала, он решил, что это означало: нет. Марк чувствовал, как его ладонь стала мокрой, от крови Инны. Но решает, не обращать внимания, ведя за собой, вдоль коридора и заходит в открытый кабинет ИЗО. –Садись.
Марк командует отпустить голову и прикладывает салфетки.
-Боже, мне конец, -шепчет куда-то в пустоту и качается на стуле как сумасшедший в смирительной рубашке. –Просто… крышка…
Родители воспитывали ее исключительно кнутом, скупясь на пряники. Виктор, в прямом смысле дрессировал как служебную овчарку, по щелчку исполняющую команды. Он считал, в этом возрасте на уме должны быть одни книжки. За любую провинность запирал дома и заставлял учить сборник стихов наизусть. И не дай Бог, забыть одну строчку. Когда исполнилось пятнадцать, Элеонора стала использовать дочь как предмет «гордости». Лепила из нее леди с лучшими манерами и брала на светские мероприятия в качестве экспоната для выставки. Показать, похвастаться перед подругами.
-Инна.
-Они меня прикончат…
Чем больше Инна походила на стандарты идеала своих родителей, тем больше не любили сверстники. Потому, что хорошо училась, выглядела как картина из журнала и ни под кем не прогибалась. В старших классах, она добилась того, что переросла из забитого ребенка в хладнокровную стеру, считая себя лучше других. Инна ни с кем не общалась, кроме Даши. Она одиночка, стадное чувство не для нее – оно для слабых овец.