Заслонов думал о водокачке. О ней думал и лейтенант-сапер. Высказал свои мысли вслух:
— Черт его знает… Все было сделано как полагается. Может быть, шнур неисправный? Так нет… На всякий случай был и второй проложен…
И они смолкли, прислушиваясь к дробному перестуку колес, к ровному стремительному бегу паровозов.
Неотвязная мысль о водокачке не давала Заслонову покоя.
11
Когда последний грузовик, дав полный газ, рванул от райкомовского крыльца и почти мгновенно исчез за поворотом, Клопиков осторожно, не спеша приоткрыл дверь. Высунув кончик носа, он посмотрел в оба конца улицы и, довольно хмыкнув, медленно переступил порог. Было уже не рано. Сильно пригревало солнце, обещая жаркий день. Напротив, возле райкомовского дома, стояли в задумчивой дреме пропыленные каштаны. Кругом ни души, ни звука. Только чирикали у крыльца неугомонные воробьи, копались в пыли куры. Старый петух высокомерно посматривал на воробьиную суету, потом вдруг, задрав клюв, хлопнул раза два крыльями, будто вспомнив о чем-то важном и неотложном. И так же внезапно притих. Или его одолела жара, или он заметил важную фигуру Клопикова, который медленно двигался через улицу.
— Кыш вы! — замахнулся тот палкой, и храбрый петух сразу нырнул под забор, озабоченно скликая свою пеструю компанию.
Клопиков постоял возле крыльца, ковыряя палкой обрывки газет, бумаг, осколки разбитого графина. Поднял с земли выщербленное блюдце, внимательно прочитал фабричную марку. Заглянул в одно окно, в другое. Стены без портретов, без плакатов выглядели пустыми, неуютными. Неуютными стали комнаты, хотя мебель была вся на месте, даже коврик виден был из-под кучи разного бумажного мусора.
— Коврик хороший…
Клопиков бросил еще взгляд на стеклянный шкаф, на кушетку, на пару новых столов. По-хозяйски прикрыл ставни, запер дверь — ключ торчал в замке,— видно, забыли о нем,— и, оглянувшись еще раз в оба конца улицы, двинулся в свою лавку. Хотел было принести лестницу, чтобы снять полинявшую вывеску, но раздумал,
— Так оно лучше…
Аккуратно закрыв дверь, долго копался за прилавком, где свален был разный хлам: покореженные самовары, позеленевшие кастрюли, погнутые подсвечники, стоптанные ботинки, дырявые галоши и разное другое добро, давно изъятое по старости из человеческого употребления. Клопиков перекладывал его с места на место, сортировал, прикидывал на глаз его стоимость.
— Пожива слабая…
Немного утешился, подсчитав ящики мыла, мешки с солью и другие товары, предназначенные в обмен на утиль.
Нечто похожее на улыбку едва обозначилось на щетинистом блеклом лице, когда подвел все итоги, подсчитал все до последнего куска мыла.
— На обзаведение должно хватить…
Горькая зеленоватая пыль щекотала ноздри. То и дело чихая, говорил сам с собой:
— К счастью, Орест Адамович! К перемене жизни, уважаемый товарищ Клопиков… Гм….. товарищ… Товарищ Клопиков…
Клопиков не совсем был доволен своей фамилией — еще в прежнее старое время, когда приходилось ему часто менять место службы — официанта или лакея,— каждый новый хозяин считал необходимым презрительно бросить, когда брал у него паспорт:
— И фамилия же у тебя, брат! С такой фамилией, милый, только в бане служить.
— Вы, сударь, не беспокойтесь! Осмелюсь доложить: иная фамилия — один только обман, очень даже просто… К примеру сказать: у господина предводителя дворянства в услужении был Фиалкин, лакей… От одной фамилии все дамы приходили в восторг и все только к нему: Фиалкин, Фиалкин… Мне того… Мне этого… душечка…
А этот, осмелюсь доложить вам, цветик-букетик полгода не просидел на месте и одной ночью отбыл в неизвестном направлении… Хватились столового серебра — а того и след простыл, не доискались и предводительских мехов… Полиция с ног сбилась, полгода искала этот весенний цветок… Да где ты найдешь! Вот вам и фамилия, сударь. Конечно, обидел меня бог фамилией, но я в этом не виноват… Имя зато мое благозвучное и, осмелюсь сказать, шляхетское…
— Хватит, хватит… Служи, брат, да поменьше разговаривай.
— Слушаюсь.
Правда, фамилия не очень мешала Клопикову, когда он сделался владельцем небольшого трактира, потом первоклассного вокзального буфета. Особенно размахнулся при нэпе, открыв несколько ресторанов. Рестораны, однако, лопнули через какой-нибудь год как мыльные пузыри, а их владельцу пришлось срочно менять климат. После нескольких лет вынужденных скитаний Клопиков снова появился в родных местах, но, как он сам говорил, его «планида» покатилась вниз. Правда, он пролез было в железнодорожную кооперацию, завел какие-то крупные «гешефты» в тресте вагонов-ресторанов, но в скором времени вылетел оттуда с треском и несколькими годами тихой отсидки. Перед войной он наконец прочно обосновался в пропыленной лавке утильсырья. Здесь, после всех своих скитаний и приключений, ему пришлось, как он говорил иногда редким своим приятелям, довольно много поработать по «умственной части», благо времени на философские размышления хватало. И он «умствовал», уединившись среди старых галош, позеленевших подсвечников, отслуживших свой век чайников и самоваров. Мысли, однако, были неспокойные и ядовитые, как медная прозелень продырявленного подноса. Этими мыслями он делился порой со своим квартирным хозяином-немцем, бывшим владельцем слесарных мастерских. Более десяти лет Бруно Шмульке, так звали хозяина Клопикова, работал слесарем в депо, став в последние годы мастером по текущему ремонту паровозов. Бруно Шмульке, или, как звали его за глаза, Брунька-Шмукька,— тихий, неприметный человек, неразговорчивый. Он явно избегал особенно близких связей с рабочими, был точен и аккуратен в работе, но не очень налегал на нее, делал только то, что прикажут, что положено по норме, ни больше ни меньше. Он происходил из семьи обрусевших немцев, не очень тосковал о Германии, в которой никогда не был, К земле, на которой жил, также особой привязанности не чувствовал. Носил затаенную обиду на советскую власть, которая лишила его собственных мастерских и при которой ему, понимал он, не выбиться и в большие начальники в депо. В этом пункте сходились жизненные линии Шмульке и Клопикова. Они понимали друг друга и находили нужное слово, глубокий вздох для выражения взаимного сочувствия. И когда Клопиков порой жаловался на судьбу своему квартирному хозяину, тот, попыхивая трубкой и внимательно всматриваясь в свой синий ноготь, отвечал: